Глава 48 · Дэмиан

Дверь с оглушительным треском распахивается, а на пороге стоит… нет, не Дий. Дэмиан.

Воздух вырывается из моих лёгких, как от удара. Бывший муж стоит, заполняя собой проём, его грудь ходит ходуном от гнева или быстрого пути сюда. Но его лицо… На нём нет и следа привычного ледяного спокойствия. Лишь голая, первобытная ярость, что клубится в его карих глазах, и в их глубине пляшут красноватые, адские отсветы. Его зрачки: узкие вертикальные щёлки, как у разъярённого зверя.

В животе что-то мерзко и знакомо сжимается в холодный комок. Этот короткий, жгучий зрительный контакт длится вечность и мгновение одновременно. Инстинктивно, ещё до того, как мозг осознаёт опасность, моя рука находит руку Рейгана — бледную, прохладную. Пока он жив, пока он здесь… Я цепляюсь за эту мысль, как за соломинку. Дэмиан не посмеет. Его репутация, его статус… Но этот дикий взгляд опровергает все логические доводы.

Я ошибаюсь.

Дракон срывается с места стремительным, размытым движением. Но между ним и нами встаёт лурд. Аид. Он не просто встал, он вырос из тени, скаля пасть в беззвучном рыке. Его глаза в этот миг не янтарь, а чистое, жидкое пламя. Он будет защищать. Нас. Рейгана. Меня. Потому что мы стая. Это простое, звериное знание вспыхивает во мне тёплой искрой надежды.

Но Дэмиан лишь усмехается уголком рта. Он учёл это. Миранда! Блестящая, коварная Миранда. Она не просто разнюхала — она выследила, она выложила к его ногам все наши слабости.

Дэмиан почти небрежно бросает в существо небольшой бархатный клубок. Тот щёлкает, едва коснувшись шерсти Аида. И нити чёрные, блестящие, как паучий шёлк, вырываются на свободу. Они живые, злые, с шипением обвивают могучее тело защитника, впиваясь в шкуру. Аид с грохотом падает на пол. Он бьётся, извивается, но чем сильнее рывок, тем глубже врезаются магические путы, и низкий стон боли вырывается из его глотки.

— Аид!

Мой крик звучит неестественно. Я бросаюсь к нему, падаю на колени, пальцы скользят по скользким, упругим нитям. Я тяну, рву, пытаюсь просунуть палец под них, чтобы ослабить хватку. Но они не поддаются, лишь вгрызаются глубже и в его плоть, и в мои ладони. Острая, жгучая боль. Я втягиваю воздух сквозь зубы. Кровь горячая, густая, с металлическим запахом сочится из порезов и капает на пол, на тёмную шерсть лурда. Я отдёргиваю окровавленные руки.

— Прекрати это! — мой голос, хриплый вопль, обращённый к Дэмиану.

Но он уже переступает через тело Аида. Его пальцы, грубые и неумолимые, впиваются в мои волосы у самых корней и дёргают вверх, заставляя вскрикнуть от внезапной, унизительной боли. Он приподнимает меня, как куклу.

— Ну, здравствуй, дорогая рабыня, — его голос сладок, как яд. — А ты, поверь, обошлась мне очень дорого.

Он скользит взглядом к Миранде, которая, довольная, отряхивает несуществующую пыль с платья.

— Ты не имеешь права! — я плюю словами, полными ненависти. — По закону я служанка в доме генерала Меранта!

Дэмиан презрительно фыркает, и его хватка сменяется — теперь его пальцы, как стальные клещи, впиваются мне в плечо. Он резко притягивает меня к себе, и его губы почти касаются моего уха. Его шёпот обжигает:

— Я имею на тебя права с того момента, как твоя бабка подписала разрешение на брак. Я лишь проявлял милосердие к тебе, позволяя облачаться в шелка, и есть со мной за одним столом. И то, что ты смогла улизнуть от меня, лишь раззадорило меня. — он отстраняется, и в его глазах вспыхивает азартная искорка. — Я дракон, рабыня. В нашей крови инстинкт охотника сильнее, чем у кого-либо. Мне было… приятно наблюдать, как ты бегаешь по лабиринту, думая, что нашла выход.

— Ты лжёшь! Ничтожество!

Удар приходит сбоку. Не кулак — открытая ладонь, но с жестоким перстнем на пальце. Металл со свистом рассекает мою губу. Взрыв боли, медно-солёный вкус крови во рту. Мир запрыгал, голова откинулась назад, и только его железная хватка на плече удерживает меня на ногах.

— Ну как, тварь, приятно? — радостно хлопает в ладоши Миранда. — Дэмиан, нужно спешить! Скоро сюда притащится этот старый хромой пёс со всей городской стражей!

Дэмиан игнорирует её. Он смотрит на меня, на кровь, стекающую по подбородку.

— Тебе придётся убить меня, — я выплёвываю слова вместе с кровью. — Но я тебе нужна живой, иначе зачем эта охота?

Мне не страшно. Странное, ясное осознание прорезает панику. За это короткое время в этом жестоком, странном мире я умерла и родилась заново. Меня ломали, испытывали, шлифовали, как сталь в горне. Я — не та жалкая беглянка, которую он знал. Я сильнее. Я совершенней.

Дэмиан кривит губы в подобии улыбки.

— Обязательно расскажу, — обещает он, и вдруг слегка дует мне в лицо.

Лёгкое, почти невесомое прикосновение прохлады… и мир замыкается внутри. Кожа лица немеет. Волна оцепенения катится вниз по шее, по позвоночнику, запирая каждую мышцу. Я не могу пошевелить языком. Не могу моргнуть. Я пленник в собственном теле. Только сознание мечется за непробиваемым стеклом, бьётся в истерике, кричит беззвучным воплем.

— А пока… — Дэмиан отпускает моё плечо, и я застываю, как нелепый столбик. — … столица содрогнётся от ужаса. Как служанка Эвелин Блэкхарт отравила своего благодетеля, а затем, охваченная раскаянием или страхом, подожгла дом и сгинула в пламени вместе с ним.

Он произносит это с театральным пафосом, разворачиваясь к камину. Моя грудь разрывается от ужаса, но даже дышать я не могу глубже. Он щёлкает пальцами — и тонкая огненная змейка срывается с его руки, перелетает на тяжёлые портьеры. Они вспыхивают с сухим, жаждущим шелестом.

— Смотри, рабыня, что ты натворила, — его голос звучит откуда-то сзади. — Твой любимый господин сгорит заживо. Наконец-то обретёт покой. А тебе… тебе с этим жить.

Невидимые путы тянут меня за ним. Я двигаюсь послушно, марионеткой, мои ступни шаркают по полу. Дым, едкий и удушливый, уже заполняет комнату, лижет потолок. Я не могу обернуться. Не могу бросить последний взгляд на Рейгана, на Аида. Моё сердце не бьётся — оно рассыпается в пепел где-то внутри этой парализованной груди.

В холле — крики, топот. Слуги мечутся, спасая себя. Боги этого мира, услышьте! — молится моё заточённое сознание. — Пусть хоть один окажется храбрым! Пусть спасёт его! Но боги глухи. Они слышат только гул огня и вопли о самосохранении. Я бы не оставила его. Я бы осталась. Я бы…

Дэмиан на секунду останавливается у огромного гобелена в холле. Полотно с гордым воином-драконом. Моим… любимым. Он проводит рукой по холсту почти ласково. И оно вспыхивает — пышно, ярко, как погребальный костёр.

Последний акт величия.

Мой мир сжимается, сжимается, превращаясь в крошечную, невыносимо горячую точку боли где-то за глазами. Душа горит. Каждая клетка кричит, протестует против этой неволи. Напряжение копится внутри — гудит, как высоковольтные провода во время бури, сжимается в тугую, раскалённую пружину. Мои шаги замедляются. На миг ловлю отражение в огромном зеркале у выхода.

По моему мертвенно-бледному лицу из широко открытых глаз струятся кровавые слёзы. Алая черта тянется из носа, из ушей. Я сосуд, который трещит по швам от силы, которую не может выпустить.

— Поразительно, — с искренним интересом отмечает Дэмиан, распахивая парадную дверь. Холодный ночной ветер бьёт в моё онемевшее лицо. — Не думал, что ты такая, стойкая. Что ж… будет интереснее тебя ломать.

Он вталкивает меня в карету. Перед тем как запрыгнуть самому, он сталкивается с Мирандой, которая уже тянется за ним.

— Пусти, Дэмиан! Ты же не оставишь…

— Оставлю, — его голос спокоен и окончателен. — Ты отыграла свою роль. Советую тебе бежать из столицы, потому что со смертью твоего бывшего мужа и отсутствия моей протекции суд не будет благосклонен. Тебя ждёт каторга!

— Ты обещал! — её визг режет слух. Она бьёт кулаком по дверце. — Нет, — просто говорит он и захлопывает дверь.

Через окно вижу, как кучер грубо отшвыривает её в грязь. Карета дёргается с места. Она увозит меня прочь от дома, который стал… родным.

Тело пронзают миллионы игл, отступает магия паралича. А внутри… внутри нарастает тот самый гул. Он заполняет всё, становится физическим. Вибрация в костях, в зубах, в воздухе, которым я, наконец, могу хрипло дышать. Темнота сгущается перед глазами, не из-за слёз, а из-за этого давления, этой силы, что рвётся наружу.

Я ничего не вижу. Только тьму. И в этой тьме тихий, настойчивый звон лопнувшей струны, который вот-вот превратится в рёв.