Глава 21 · Элеонора

Воздух какой-то густой и вязкий, будто им нельзя дышать. Медленно выныриваю из темноты, словно из холодной воды. Сначала звуки, затем шорохи и негромкие шаги, гул аппаратов где-то рядом. Следом едкий больничный запах, перемешанный с чем-то металлическим. И только потом приходит осознание.

Что-то произошло…

Пытаюсь пошевелиться, щупаю пальцами простыню. Рука двигается, но как будто не моя. Медленно, почти машинально тянусь к животу. Пальцы касаются кожи, и холодная волна прокатывается по телу. Он… Плоский. Непривычно пустой, без тяжести, безжизненный… Сердце сжимается в тугой комок.

Страх такой плотный, как будто кто-то обвивает плечи ледяной лентой. Я не сразу понимаю, что уже часто и судорожно дышу. Горло перехватывает, будто слова не могут из меня выйти.

– Эль, – раздается голос рядом. Тихий, но нервный. Я поворачиваю голову. Слава.

На вид измученный, даже слегка небритый, в глазах блестит тревога.

– Эль, с малышом всё в порядке, слышишь? Всё в порядке. Он в инкубаторе. Тебя прооперировали, состояние было критическим… Другого выхода не было.

Слава говорит быстро, сбивчиво, нарочно торопится, будто боится, что я не успею услышать. Слова падают, как камни, и я хватаю воздух ртом, но уже не от страха, а просто пытаюсь хоть как-то удержаться в реальности.

Мне все это говорит Слава… Не Матвей.

Это первое, что приходит в голову, и от этой мысли внезапно становится горько. Стыдно за себя, как будто я неблагодарная дрянь, ведь Слава рядом, беспокоится, заботится. А я ищу глазами не его.

Вспоминаю, как сильная рука Матвея, сжимала мою ладонь в операционной. Его шепот, что все будет хорошо. Я цепляюсь за это воспоминание так, словно оно удерживает меня на поверхности. Где же он? Почему не здесь?

– Спасибо, Слав, – произношу хрипло. Голос звучит чужим и даже каким-то грубым.

Он качает головой:

– Это не мне спасибо. Твоему врачу. Он настоял на операции. Хорошо, что все обошлось.

Я молчу, где-то в глубине души осознаю, что хотела бы сама сказать эти слова Матвею лично, глядя в глаза.

– А где он? Мой врач? – спрашиваю, чувствуя, как горло царапает сухость.

Слава пожимает плечами, будто не придаёт этому значения:

– Понятия не имею. Может, отдыхает. Он ведь сутки не отходил. Я киваю, хотя внутри будто кто-то стянул грудь тугой повязкой.

– Всё будет хорошо, Эль, – говорит Слава чуть мягче, стараясь улыбнуться. – Малыш окрепнет, поправится, ты тоже. И скоро мы поедем домой.

Домой…

Это слово режет слух. Я киваю, но сама понимаю, что не знаю, где теперь мой дом. Кажется, всё распалось. Я заблудилась и не знаю, как найти выход.

– Я так переживаю за него… – выдыхаю тревожно.

– Понимаю, но надо держаться, – отвечает Слава, чтобы хоть как-то меня поддержать.

Я сжимаю губы, веки становятся тяжёлыми. Хочется чтобы кто-нибудь сказал, что всё действительно будет хорошо. А лучше, чтобы я сама могла в это поверить.

Слёзы подступают, но я глотаю их, ощущаю привкус соли и лекарств. Главное, чтобы мой малыш выжил. Остальное потом.

Мир постепенно снова стирается. Сознание путается в полутонах, снова погружаюсь в сон, а потом вдруг чувствую чьё‑то прикосновение: теплую ладонь, скользящую по щеке.

Когда мои глаза резко распахиваются, не знаю, сколько времени проходит: час, два или целые сутки. Свет уже другой, чуть мягче.

А рядом со мной сидит Матвей.

Врачебный халат сбился на одно плечо, под глазами тени. Усталый, бледный, но такой до боли знакомый.

Сердце сжимается где-то под рёбрами.

– Как он? – голос едва слышен, будто чужой.

Матвей вздыхает, качает головой, но отвечает спокойно:

– В порядке. Прогнозы положительные. Поводов для беспокойства нет.

Говорит уверенно, почти ровно, но я замечаю, как дрогнул уголок рта. Он не просто врач, а человек, который тоже переживает. В этот момент я вдруг понимаю, что все же Матвею небезразлична наша судьба с малышом. Однако лицо у бывшего мужа такое, словно его ещё что-то гложет.

– Спасибо, Матвей, – шепчу едва слышно, но я должна была сказать эти слова.

– Это был мой долг, – отвечает. – Я не мог иначе.

И всё. Просто, как будто разговор окончен, но я не могу остановиться на этом. Смотрю на него, на сильные руки, с царапинами, сухие после бесконечных обработок антисептиком. Руки, которые спасли меня и моего ребёнка.

– Я хочу его увидеть, – наконец произношу.

Матвей чуть привстает, будто собирается протестовать.

– Эля, ты ещё слишком слаба. Надо подождать хотя бы пару дней…

– Пожалуйста, Матвей. Я клянусь, найду силы. Только дай мне увидеть его.

Он опускает взгляд. Молчит. Тяжело выдыхает, проводит рукой по волосам. Говорит, наконец, хрипло. Так, будто решился:

– Эль…

Я продолжаю умолять его одним взглядом, и это срабатывает. – Ладно. Но только под моим контролем.