Глава 2. Чужая девочка в моей кухне

Девочка всё ещё стояла слишком близко.

Алина видела тонкие пальцы, вцепившиеся в край кружки, сбившийся хвост, тёмные глаза, в которых не было ни дерзости, ни каприза, ни детского любопытства. Только осторожное ожидание, от которого внутри почему-то становилось особенно неуютно. Как будто этот ребёнок не просто смотрел на неё, а уже успел на что-то надеяться.

Это злило сильнее всего.

Не Максима, не дом, не документы — именно это.

Надежда в чужом ребёнке, которому она ничего не обещала.

— Лиза, поставь кружку на стол, — сказал Максим.

Он произнёс имя спокойно, почти мягко, и это тоже кольнуло. Алина не хотела замечать, как у него меняется голос рядом с девочкой. Не хотела слышать в нём ту сдержанную бережность, которой когда-то ждала для себя. Не теперь. Не здесь.

Лиза послушно кивнула и отошла к столу. Поставила кружку очень аккуратно, так, будто боялась даже звоном керамики нарушить то хрупкое равновесие, которое только что возникло в комнате. Потом обернулась к Максиму, будто проверяя, правильно ли сделала, и снова посмотрела на Алину.

— Ты обещал, что она не уйдёт сразу, — тихо сказала девочка.

У Алины внутри что-то неприятно сжалось.

Максим коротко провёл ладонью по затылку.

— Лиза.

— Я просто спросила.

— Я слышал.

— Тогда почему она так смотрит?

Алина резко подняла глаза на Максима, будто это он произнёс слова вместо ребёнка. Но девочка не выглядела испуганной. Скорее — серьёзной, как человек, давно привыкший внимательно следить за лицами взрослых. Это было слишком не по возрасту. И от этого раздражение мгновенно смешалось с другой, ещё более нежелательной реакцией — тревогой.

— А как я смотрю? — спросила Алина, прежде чем успела решить, стоит ли вообще отвечать.

Лиза пожала плечами.

— Будто тебе больно.

На секунду в кухне стало так тихо, что слышно было, как по крыше бьёт редкий дождь.

Максим отвернулся первым. Взял со столешницы телефон, посмотрел на экран и снова убрал его в карман, как будто ему срочно понадобилось хоть какое-то движение, чтобы не оставаться внутри этой фразы.

Алина медленно выдохнула.

— Я приехала не обсуждать это, — сказала она, уже обращаясь к нему. — Может, всё-таки объяснишь, что происходит?

— Не при ней.

— Удобная позиция.

— Это нормальная позиция, если рядом ребёнок.

— Твой ребёнок, — холодно уточнила она.

Максим посмотрел прямо ей в лицо.

— Я уже сказал: нет.

— А я уже сказала: я тебе не верю.

Лиза перевела взгляд с одного взрослого на другого. Вилка на столе, кружка, рисунок на обоях — всё внезапно стало слишком лишним, слишком бытовым для того напряжения, которое поднялось между ними.

Максим подошёл к столу и наклонился к девочке.

— Поднимись наверх, хорошо? Посиди пока в комнате.

— Я помешала? — спросила Лиза с той осторожностью, от которой у Алины снова кольнуло под рёбрами.

— Нет.

— Тогда почему мне надо уйти?

— Потому что нам нужно поговорить.

Девочка не спорила. Только кивнула, взяла со стула какую-то небольшую книгу с потрёпанным корешком и пошла к лестнице. Шла она тихо, почти неслышно, словно привыкла занимать как можно меньше пространства. Эта её манера — не бежать, не шуметь, не просить лишнего — зацепила Алину сильнее, чем если бы ребёнок устроил истерику.

Когда наверху закрылась дверь, она резко повернулась к Максиму.

— Теперь можешь говорить.

Он не торопился. Подошёл к окну, посмотрел на серый сад за стеклом, на мокрую дорожку, на калитку. Всё это было слишком привычно, чтобы не ранить, и именно поэтому в ней снова вспыхнула злость.

— Вопрос с домом усложнился, — сказал он.

— Это я уже поняла по сообщениям юриста.

— Дом нельзя продать прямо сейчас.

— Почему?

— Потому что появились обстоятельства, которые требуют моей личной опеки и постоянного проживания здесь.

Она сузила глаза.

— Ты сейчас серьёзно рассчитываешь, что я приму это как объяснение?

— Это и есть объяснение.

— Нет, это половина фразы, сказанная твоим любимым тоном, после которого я снова должна додумывать всё сама.

Он медленно повернулся к ней.

— Иногда мне кажется, что ты слышишь только то, что заранее решила услышать.

— А мне не кажется. Я это знаю. И знаешь, в чём проблема? — Алина шагнула ближе. — Ты всегда оставляешь себе пространство недоговорить. Чтобы потом, если будет нужно, сделать вид, что тебя не так поняли.

— Я ничего не делаю «если будет нужно».

— Конечно. Всё происходит само. Сам появляется ребёнок. Сами меняются обстоятельства. Сам юрист пишет, что дом больше не может быть продан. Само так удобно выходит, что я снова оказываюсь в месте, где должна ждать твоих объяснений, как дура.

Слово сорвалось резче, чем она собиралась. Но обратно его уже было не забрать.

Максим помолчал.

— Тебе не нужно ждать моих объяснений. Тебе нужно решить, остаёшься ли ты до вечера.

— До вечера?

— Юрист приедет к семи.

— А если не приедет?

— Приедет.

— Ты это уже обещал?

Он выдержал её взгляд.

— Да.

— И я должна поверить?

— У тебя есть другие варианты?

Она рассмеялась. Коротко. Без веселья.

Другие варианты, конечно, были. Развернуться и уйти. Сказать, что ей плевать на дом, на деньги, на остатки когда-то общей собственности. Хлопнуть дверью красиво, с достоинством. Но красивый уход стоил бы слишком дорого. Она знала свои счета, знала, сколько отложено на следующий месяц, знала, как опасно сейчас терять даже то, что давно хочется просто вычеркнуть из жизни.

Дом был не только болью. Дом был деньгами.

Последней подушкой, которая ещё держала её на плаву.

И именно это унижало особенно сильно.

— Я останусь до вечера, — сказала она. — Но только чтобы закрыть вопрос с домом. Не больше.

— Как скажешь.

— И не смей делать вид, что ты мне одолжение оказываешь.

— Я не делаю вид.

— Нет, ты у нас вообще очень честный человек.

На этот раз он резко выдохнул, будто едва удержал ответ, который действительно хотел ей сказать. Это было почти приятно — хотя бы видеть, что не только она здесь ходит по натянутой проволоке.

— Ты устала, — сказал он.

— Не смей объяснять мне моё состояние.

— Хорошо. Тогда просто не срывайся на ребёнке.

Фраза ударила сразу.

Алина даже не сразу поняла, что именно задело сильнее — смысл или тот факт, что он решился это произнести.

— Я на неё не срывалась.

— Ещё нет.

— Ты сейчас серьёзно?

— Я сейчас вижу человека, который готов бить во всё, что рядом, лишь бы не назвать настоящую причину своей злости.

— И какая же она, по-твоему? — тихо спросила она.

Он посмотрел на неё слишком внимательно.

— Не Лиза.

Это было сказано без нажима. Без красивой драматичности. Но оттого ещё опаснее.

Алина стиснула пальцы так, что ногти впились в кожу.

— Вот только не надо сейчас изображать психолога.

— Я ничего не изображаю.

— Тогда и не смотри на меня так, будто уже всё понял.

Он подошёл ближе. Не вплотную, не нарушая границу, но достаточно, чтобы она снова слишком остро почувствовала его присутствие. Запах чистой рубашки, тёплой кожи, чего-то мужского и знакомого — настолько знакомого, что тело мгновенно вспомнило больше, чем хотелось.

— Ты злишься, потому что ей здесь есть место, — сказал он тихо. — А тебе кажется, что у тебя его больше нет.

У Алины на миг потемнело в глазах — от ярости, от слишком точного удара, от того, что часть сказанного была невыносимо близка к правде.

— У меня было здесь место, — проговорила она. — Пока ты не сделал всё, чтобы я сама от него отказалась.

В этот раз он не ответил сразу.

И в этом молчании снова возникло то старое, ненавистное ощущение: будто он знает нечто важное, но не скажет. Не сейчас. Не так. Не потому, что не может, а потому, что снова оставляет за собой право решать, сколько правды ей выдержать.

Она отвернулась первой.

— Где я могу положить сумку?

— В гостевой комнате наверху.

— Значит, ты всё-таки предполагал, что я останусь?

— Я предполагал, что дождь усилится.

— Как заботливо.

Он ничего не ответил.

К вечеру дождь действительно пошёл сильнее.

Не ливень, но тот вязкий, упорный дождь, который словно специально не даёт людям окончательно решить — остаться им или всё-таки уехать. Небо потемнело рано. Дом пришлось освещать лампами уже после пяти, и жёлтый, мягкий свет делал всё только более невыносимым: слишком уютно для места, где они должны были просто решить вопрос с бумагами и разойтись.

Алина несколько раз бралась за телефон, проверяла сообщения, листала почту, писала подруге и стирала текст, так ничего и не отправив. Юрист переносил время сначала на семь, потом на восемь, потом на девять. Каждый новый звонок или сообщение только добавляли усталости, будто сам дом решил вцепиться в неё и не отпускать.

Максим большую часть времени был занят чем-то наверху, в кабинете или по телефону. Спускался вниз, делал кофе, отвечал на сообщения, выходил на крыльцо поговорить с кем-то так тихо, что она не разбирала слов, только интонации — жёсткие, сдержанные, уставшие. Иногда ей казалось, что он специально не идёт в прямой разговор. Иногда — что если он заговорит, станет только хуже.

А ещё всё это время в доме была Лиза.

Сначала девочка тихо сидела на диване с книжкой, поджав под себя ноги. Потом перебралась на пол у журнального столика и начала раскладывать карандаши. Потом оказалась на кухне, потом снова в гостиной. Она не шумела, не требовала внимания, не задавала десятки вопросов, не лезла, куда не просят. И именно эта осторожность ощущалась почти болезненно.

Алина всё время ловила себя на том, что замечает мелочи.

Как Лиза каждый раз слегка напрягается, когда кто-то повышает голос.

Как заранее смотрит в лицо взрослому, будто проверяя настроение, прежде чем сказать хоть слово.

Как тихо благодарит за стакан воды, за плед, за яблоко.

Как убирает за собой кружку, хотя никто не просил.

Это не должно было её трогать.

Но трогало.

Ближе к ужину Максим поставил перед Лизой тарелку с макаронами и кусочком рыбы. Девочка кивнула, взяла вилку и начала есть медленно, очень аккуратно, словно и тут боялась ошибиться.

Алина стояла у мойки и мыла яблоки только ради того, чтобы чем-то занять руки.

— Ты не будешь ужинать? — спросила Лиза.

Она не сразу поняла, что вопрос адресован ей.

— Позже.

— Ты всё время говоришь «позже».

Максим поднял глаза.

— Лиза.

— А что? — Девочка пожала плечами. — Я просто сказала.

Алина закрыла кран.

— Я не голодна, — произнесла она.

— Когда не голоден, обычно не злятся, — серьёзно сказала Лиза.

На этот раз Алина всё-таки обернулась полностью.

— Я не злюсь на тебя.

Лиза кивнула, но с той осторожностью, которая выдавала: до конца не поверила.

Это было хуже любого упрёка.

После ужина Максим первым подал девочке воду. Потом помог ей слезть со стула, хотя Лиза прекрасно могла спрыгнуть сама. Потом накинул ей на плечи кофту, когда та пошла наверх за книгой, хотя в доме не было холодно.

Обычные жесты.

Ничего особенного.

Но Алина всё равно ощущала в груди тупое, тяжёлое раздражение — не только из-за него, а из-за себя. Из-за того, что замечала это всё. Из-за того, что рядом с чужим ребёнком он выглядел живым, настоящим, не картонным чудовищем из её самой удобной версии прошлого.

Это было несправедливо.

Он не имел права так легко становиться сложнее.

Юрист так и не приехал к девяти.

Потом к половине десятого.

Потом Максим вышел из кабинета с телефоном и сказал:

— У него авария на трассе. Будет только утром.

Алина медленно поставила кружку на стол.

— Ты сейчас серьёзно?

— Более чем.

— Нет, — тихо сказала она. — Нет, это уже слишком.

Она не кричала. Но голос стал таким ровным, что Максим сразу подошёл ближе.

— Ты можешь уехать, — сказал он. — Но в такую погоду дорога займёт больше двух часов. И завтра всё равно придётся возвращаться.

— Не тебе решать, что мне делать.

— Тогда решай.

Она уже хотела ответить резко, жёстко, по-настоящему больно. Но за окном было темно, дождь шёл плотной, почти непрозрачной стеной, телефон показывал севшую навигацию, а внутри, если честно, не осталось сил ни на красивый уход, ни на ночную трассу, ни на то, чтобы завтра снова начинать всё с начала.

Максим понял это без слов.

— Вторая спальня наверху свободна, — сказал он. — Чистое бельё в шкафу. Если нужно что-то ещё, скажи.

— Я ничего не буду говорить.

— Как хочешь.

Он развернулся, будто тема была закрыта, и этим окончательно вывел её из равновесия.

Но когда она всё-таки поднялась наверх и вошла в маленькую гостевую комнату, злость уже смешалась с такой грубой усталостью, что на неё не осталось прежней силы. Комната была прибрана. Нейтральная. Светлый плед, пустая тумбочка, ночник у окна. Ничего личного. Ничего, за что можно было бы зацепиться и снова превратить всё в открытый конфликт.

Только дом.

Только он за стеной.

Только девочка дальше по коридору.

Этого было достаточно.

Сон не шёл долго.

Алина лежала в темноте, слушала дождь и чувствовала, как весь день всё ещё крутится в голове слишком быстро. Лизины глаза в кухне. Её вопрос — «ты злишься?». Слова Максима, после которых опять приходилось сдерживаться, чтобы не сказать что-нибудь окончательное и разрушительное. Ощущение, что дом уже не похож на пустую декорацию прошлого — в нём снова есть жизнь, и от этого ей почему-то больнее, чем от самых жёстких фраз.

Ближе к полуночи она всё-таки провалилась в тяжёлую, неглубокую дрему.

И почти сразу её выдернул тихий звук.

Сначала она не поняла, что именно слышит. Потом звук повторился — тонкий, надорванный всхлип, словно кто-то очень старался плакать неслышно.

Алина резко села.

В доме было темно. За стеной шумел дождь. Через несколько секунд всхлип повторился, потом ещё — уже ближе, из комнаты дальше по коридору.

Она вылезла из кровати, босыми ступнями коснулась холодного пола и, не дав себе времени передумать, открыла дверь.

Из комнаты Лизы падала полоска слабого света. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносилось сдавленное, почти бессвязное бормотание:

— Нет… пожалуйста… не надо…

Алина замерла.

В ту же секунду за её спиной хлопнула дверь — Максим тоже проснулся и вышел в коридор. Его быстрые шаги приблизились, но она уже стояла ближе к детской комнате.

Сделала два шага к двери.

И тогда услышала:

— Алина…

Не мужской голос.

Лизин шёпот. Испуганный, захлёбывающийся, беспомощный.

— Алина… не уходи…

У Алины сердце ударило так сильно, что на миг потемнело в глазах.

Максим остановился позади.

Но девочка, проснувшаяся от кошмара, звала не его.