Глава 13

Полина

Он обнимает меня.

Обнимает.

Крепко.

Сильно.

Так, как будто право имеет.

Имеет…

Он имеет.

Да.

Только он…

Воспоминания накрывают.

Первый танец, его глаза.

Мое сердце, которое остановилось, стало сбоить. То, как я впала в ступор, Снежной Королевой стала мгновенно, потому что испугалась.

Испугалась, что этот красивый курсант заметит, что я заинтересована.

Заметит, как понравился, мне.

Всё поймет. И, не дай бог, начнет потешаться.

Решит, что я легкая добыча.

А я…

Я совсем молоденькая была, даже нецелованная. Какой там целоваться? Все знали, что у меня папа — профессор, пусть уже и не жил давно с нами.

Ирка быстрее меня и целоваться начала, и всё остальное. А меня еще и мать пасла.

Почему-то меня, не Ирину.

Мне говорилось, что у девушки должна быть честь и достоинство. И честь эту надо блюсти.

— И чтобы до свадьбы даже не думала об этом, поняла? Знаю я вас! Начнешь гулять, а потом принесешь в подоле.

Она так говорила — в подоле.

На последнюю букву ставила ударение.

Даже как-то раз пощечину мне дала за то, что я с однокурсником в кино пошла и вернулась после двадцати двух.

Я не то чтобы боялась мать.

Просто…

Противно было, что ли?

Противно, что она скажет — а я говори-ила!

Поэтому…

Поэтому и не гуляла ни с кем. Не «ходила» — так у нас говорили. Она с этим «ходит».

С этим, с тем, а я ни с кем.

А тут…

Мама меня в военное училище, конечно, пускать не хотела!

— Знаю я этих курсантов, ни одной юбки не пропустят. Наговорит тебе с три короба и уедет в свой гарнизон служить, а ты останешься с брюхом.

— Мам, ты что, я не…

— Знаю я! «Не»! Все вы сначала «не», а потом: «Мама, я беременная»!

Мне было так противно это слышать.

Но почему-то тогда какая-то злость меня взяла.

Почему обо мне она всё время вот так? Что я такого сделала? В чем я не такая?

— Мама, я не могу не пойти. Меня могут из института отчислить. Это обязательное мероприятие.

Я, конечно, лукавила, кто бы меня отчислил? Дочь профессора Малиновского?

— И у папы будут проблемы.

— Иди, иди! Но смотри!

И я смотрела.

Смотрела в его ореховые глаза.

И мне казалось, я таю.

Так было хорошо.

Хотелось еще хоть на минуточку, на мгновение продлить это счастье. Еще один танец, еще, пожалуйста…

Музыка остановилась.

И мы остановились.

Потом заиграло что-то быстрое, все вокруг начали дергаться, а мы так и танцевали, медленно, глядя друг на друга.

Потом он предложил выйти подышать.

И я пошла.

Честно, я тогда боялась, что начнет приставать. Что-то такое сделает, что всё разрушит разом.

Не хотелось этого.

Достаточно было уже эпизода с его другом, который меня пригласил.

Я тогда вообще не поняла, что произошло.

Потом мне доложили, что Стерхов своего друга приложил, объяснив, что девочка его.

Его девочка.

Это я была его девочка.

Я.

Мы просто стояли, я машинально барабанила пальцами по перилам, имитируя игру на фортепьяно.

— Ты играешь?

— Что? Ой… училась в музыкальной школе, да… Закончила. Больше инструмент не открывала.

— Почему?

— Не знаю. Меня… меня заставляли. Я сама совсем не хотела.

— И сейчас не хочешь?

— Не знаю. Я давно не пробовала.

— А я любил играть. И сейчас иногда в самодеятельности лабаю что-то из известного.

— Что делаешь?

— Лабаю, ну, играю…

Он усмехнулся.

— Вы очень красивая, Полина.

Я удивилась, потому что он сказал «вы».

Переспросила — почему?

— Просто потому, что так правильно, наверное. Извините, что сначала на «ты» обратился.

— Нет, всё нормально. Можно на «ты».

— Вы очень красивая. Необыкновенная. Как будто с картины старых мастеров. Венера Ботичелли, или Весна.

Я краснела. Мне было…

Хорошо.

Мне с ним было хорошо.

И страшно.

Почему-то я всё время думала о том, что меня так легко обмануть.

Он предложил меня проводить. Было уже поздно.

Но я испугалась.

Если увидит мама?

Потом проблем не оберешься.

Но он всё равно пошел провожать.

— Я не могу отпустить вас одну, Полина. Если вы хотите, буду идти на расстоянии.

— Нет, не надо, просто… Просто к дому близко подходить не надо.

Он и не подходил.

Мы остановились у соседней многоэтажки. В закутке. Просто стояли.

— Полина, я могу вам позвонить?

Я кивнула.

Не подумала даже, что, если ответит мама, будет скандал. Если отчим — тоже. А если сестра…

Вдруг ему больше понравится моя сестра?

Ирка, конечно, была тогда малолетка совсем, но кавалеров у нее было — ого-го. И крутила она ими как хотела. И мать была не указ. Вернее, мама ничего ей не запрещала.

— Полина… У меня будет увольнительная, в субботу. Сходим куда-нибудь?

— Зачем?

Я тряслась как кролик.

— Затем, что я, кажется, пропал.

— Пропал?

— С первого взгляда. Точно в цель. Снайперски.

— Что?

Я не понимала. И было страшно, что он подумает, что я дурочка.

И так хотелось с ним еще раз встретиться!

Мы договорились пойти в кино, он ждал меня там же, у соседнего дома.

Я бежала, чуть не упала, прямо к нему в объятия.

Его руки были сильными, горячими, и губы — такими требовательными.

— Полина… Полина…

Господи, какая я была счастливая тогда!

Какая невероятно счастливая…

Слезы текут ручьем. Не могу остановить.

Ничего не могу.

Всхлипываю, вздрагиваю в его объятиях.

Вдыхаю такой знакомый, любимый запах.

Не парфюм, не одеколон никакой.

Его запах.

Который так хорошо, оказывается, помню.

И плевать, сколько лет прошло.

Плевать.

— Что ты… что ты… Тише, всё хорошо. Всё хорошо…

Он повторяет это как мантру.

Потом поднимает меня на руки и несет куда-то.

Господи…

Куда?

Зачем?

Я не могу. Я…

Мы в его номере.

Он прижимает меня к стене и целует.

Целует так жадно.

Господи…

Такой голодный поцелуй.

Словно он умрет если остановится.

Умрет.

И я тоже умру.

Боже. Это мой бывший муж. Тот, из-за которого у меня вся жизнь переломана.

Из-за которого всё не так.

Которого я ненавижу.

Должна ненавидеть.

Должна.

Господи, как я хочу его ненавидеть!

И не могу…

Не могу я больше.

Я сломалась. Всё. Не могу. Не хочу.

— Пожалуйста… Лёшенька… пожалуйста… я так… так устала… мне так больно… я не могу больше, Лёшенька… я больше не могу.

— Я люблю тебя, слышишь? Люблю тебя. Только тебя. Больше жизни. Всегда. Только тебя. Я больше никому тебя не отдам, поняла? Ни богу, ни черту, ни дьяволу. Ты моя. Я даже тебе самой тебя не отдам. Слышишь? Нет, и всё.

— Пожалуйста… люби меня… люби… я больше так не могу. Больно очень. Так больно…

— Люблю… люблю, родная, люблю…

Мы целуемся, жадно, страстно, как в последний раз.

Я ни о чем не думаю больше.

Мозг выключен.

Абсолютно.

Я не понимаю, как мы оказываемся на кровати. Куда исчезает одежда.

Всё это не важно.

Вообще не важно.

Важен только он.

И я.

И мы вместе.

Господи…

Это как солнечное затмение.

Нет ничего.

Пустота.

Никого во всей вселенной.

Только его губы и руки.

Его жадность.

Жажда.

Мое нетерпение.

Сумасшествие.

Боль.

Наполненность.

Нежность.

Страсть.

Отчаяние.

Отчаяние, с которым мы двигаемся. С которым соединяемся.

Словно боимся, если остановимся — всё исчезнет.

Я не понимаю, где я, кто я, только знаю, что рядом он, мой единственный, мой самый любимый, мой курсант Лёшенька, с которым у нас была настоящая первая брачная ночь. Который меня уважал. Который любил меня.

Так сильно меня любил!

Господи…

Меня накрывает так неожиданно и сильно, что я не могу сдерживаться… я реву и кричу.

Я не помню, когда мне было так хорошо.

Не помню…

Но я знаю, что это блаженство мы испытываем вместе. Я чувствую, как он изливается внутри, чувствую жар его семени.

Господи… как же мне хорошо!

Не сразу понимаю, что за звук беспокоит.

Зудит.

Раздражает.

Телефон.

Боже… тяну руку к сумочке, достаю его.

— Мама? Мама, ты где? Что случилось, мама?

Что случилось?

Смотрю на Стерха и понимаю, что случился атомный взрыв.