Глава 35. Трофей?

Отчаянно упираюсь руками в его крепкую грудь, но это ему конечно же, что слону дробина.

Рискнет он, ну-ну.

Для него это все шутки, адреналин. Почему бы не поиграть с чувствами бывшей жены? Прогнуть мою волю и затащить-таки в постель?..

Видимо, поняв, что нахрапом меня не возьмешь, и секс в номере для молодоженов обломался, Костя решил попробовать сломить мою стену букетом и поцелуем после спасения ресторана.

— Мама против не будет? — в последний момент, увернувшись от поцелуя, спрашиваю я.

— С ней у меня будет отдельный разговор, — скорее грозно отзывается Костя, все так же стискивая меня в объятиях.

Причем делает он это как-то жадно, что ли, как будто в нем бурлят эмоции по отношению ко мне.

Я немного теряюсь, потому что память вдруг подкидывает воспоминание, которому уже много лет, но его яркости ни капли не угасла.

Он уже обнимал меня именно так. Исступлённо и крепко-крепко, как будто из-за захлестывающих чувств ему было тяжело рассчитывать ту силу, с которой он меня сжимал.

Это было наше третье свидание, я как сейчас помню. Мы тогда гуляли по парку, держась за руки, хотя нам было далеко не по пятнадцать лет. Костя предлагал куда-нибудь поехать, в бильярд или ресторан. А я отказывалась, мне самыми романтичными казались именно прогулки за руку, когда можно часами говорить ни о чем и по вскользь упомянутым деталям узнавать друг друга.

И в какой-то момент мы зашли в глубину парка, который к слову, находился за городом. Обратно до машины нужно было пешком идти минут пятнадцать.

Вдруг началась настоящая гроза с сильным ветром и дожем. Я тогда испугалась, спасибо байкам из детства про шаровые молнии, а Царев — наоборот.

Он был рад, что чуть ли не сама юркнула ему под бок, когда мы стояли под больши́м вековым кленом, укрываясь от непогоды.

Вот тогда он также сильно меня обнимал, прижимал к себе так, что я через одежду чувствовала жар его тела и то, как быстро билось его сердце.

А когда я подняла к нему лицо, он сказал:

— Лера, я в тебя влюблен.

Причем ни о каких шуточках и флирте ни шло и речи. Костя обнажал мне свою душу и наверняка ждал от меня ответа, подразумевающего взаимность.

Но все на что хватило меня это брякнуть:

— Хорошо.

Он тогда рассмеялся и посмотрел на меня взглядом, который навсегда оставил во мне след. Так смотрят, когда любят и вожделеют, я тогда это четко поняла и жутко смутилась.

Поэтому его измена и перевернула мне душу. Я думала, что его любовь — это навсегда, а оказалось — нет.

— Лер… — голос Царева возвращает меня в реальность.

— Руки убери, — холодно и зло цежу я. — Спасибо, что починил щиток. Дальше я сама.

— Ну вот опять, все сама, — он смотрит мне в глаза горящим взглядом. — Ты женщина, Лера. Расслабься.

— Да я бы рада расслабиться, Костя. Но то ко мне на работу заявляется твоя мать, выливает на меня кучу помоев и тычет мне в лицо деньгами, чтобы я от тебя отстала. То ты собственной персоной появляешься посреди ночи и распускаешь руки.

— Не обращай на нее внимания.

— Легко сказать, — возмущенно усмехаюсь.

— Поверь, я знаю свою мать. Она заноза в заднице и ее нужно игнорировать, периодически приструняя.

— Костя, вот сам ее и приструняй! Я в вашей семье больше никто. Нет меня в ней. Я даже ни с кем из вас не обязала общаться, но вы все равно ко мне лезете! Может, уже хватит? Я устала.

Последняя фраза вырывается из меня с надрывом, причем слезным таким. Я правда устала и хочу вернуть свою спокойную жизнь, которая у меня была до того, как в ней снова появились Царевы.

— Понял, — с этими словами Костя меня отпускает, и я сразу же отпрыгиваю от него на добрых метра два. Он смотрит на это с недовольством. — Что еще она тебе сказала?

— Неважно, — отмахиваюсь, поглядывая на выход. — Ты все равно ничего не сможешь с этим сделать.

Темные брови Царева медленно взмывают вверх, принимая мои слова за вызов.

— Она не имела права вторгаться в нашу личную жизнь, зато я имею право знать, что именно она сказала. Чтобы раз и навсегда пресечь такое поведение. Говори, — подталкивает меня Костя.

А я тем временем прикидываю, фильтровать мне слова свекрови ради ее собственной безопасности, либо же сдать с потрохами, как она того заслуживает?

Потому что Царев зол.

Я прямо чувствую, как помещение наполняется запахом грозы.

— Ничего нового твоя мать не сказала. В ее глазах я все та же меркантильная нищенка, недостойная носить вашу фамилию. А еще я грубиянка, которая мертвой хваткой вцепилась в ее любимого сына, который наперекор ей женился, — из меня вырывается нервный смешок, и я добавляю: — Но знаешь, по сравнению с тем, как она себя вела, когда мы были женаты, и какие колкости прилетали в мой адрес тогда — я на нее даже не обижаюсь. Думаю, с возрастом она подрастеряла свой былой запал.

— В смысле? — Костя щурит веки и выглядит так, словно я говорила с ним на иностранном языке, и он ничего не понял. — Что она говорила тебе, когда мы были женаты?

— Гадости, — пожимаю плечами.

— Я серьезно.

— Так и я серьезно.

— И почему я узнаю́ об этом только сейчас? — мотает головой Царев, и я понимаю, что ему даже в голову не приходило, что его токсичная мамаша травила мне жизнь при каждой удобной возможности.

— Костя, все, проехали, — машу рукой, мол, нет смысла тратить время на этот разговор. — Мы бывшие, а кто старое помянет— тому глаз вон.

— Нет, — жестко пресекает меня он. — Я не дам тебе соскочить с этой темы. Почему ты не говорила мне об этом раньше?

— Ты правда хочешь узнать ответ на этот вопрос?!

— Естественно.

— Потому что я была молодая дура. Вот почему! Хотела всем угодить, и свекрови в том числе. Она гасила мою самооценку, попрекая тем, что я плохая мать и хозяйка, и все делаю не так. А я слушала, потому что уважала ее. Мне невдомек было, что она так со мной обращалась не из добрых побуждений, а потому что хотела меня унизить, чтобы в семье Царевых я знала свое место. Я хотела, чтобы мы все жили одной большой и дружной семьей. Но не вышло. Вот тебе мой ответ, — развожу руками и даже не смотрю на бывшего мужа.

Те времена я вспоминаю с дрожью, потому что бо́льшую часть ранних дней Миши, она только то и делала, что как стервятник нападала на меня.

— Ты должна была мне сказать, — глухо и мрачно отзывается Костя после моего эмоционального монолога.

— Да? Чтобы ты пошел к своей мамаше, и та все перевернула в свою выгоду?

— Я не тупой, разобрался бы, — отчеканивает Костя, который вдруг решил разобраться с проблемами нашего давно законченного брака. — Когда она довела тебя до слез из-за желтухи сына, я же ей рот закрыл.

— Закрыл, — я натянуто улыбаюсь, хотя мне хочется орать. — И потом выместил свою злость на меня. Думаешь, я по твоему отношению не заметила, что тебе не понравилось ругать с матерью, отстаивая меня? Я заметила, Костя. И мне было очень… очень больно.

Говорю я тихо, но Царева мои слова пронзают как стрелы, ведь он знает, что это чистая правда. И наверняка тоже помнит ту ситуацию.

— Блядь, — ругается он и делает шумный вдох. — Я виноват, признаю́. Нужно было контролировать свой характер.

Я молча киваю.

— Еще вопросы будут, или я могу проводить тебя к выходу? — сложив руки на груди, я поднимаюсь по лестнице к двери, толсто намекая Цареву, что беседа окончена.

— Лера, стой. Я приехал, чтобы поговорить о твоем сообщении и о нас. И никуда не уеду, пока мы не расставим все точки над «и», — говоря это, Костя быстро сокращает расстояние.

А я не хочу повторения его попыток сблизиться, поэтому выпаливаю слова, которые, правда не планировала передавать:

— Твоя мать решила, что ты в меня влюблен, — эти слова пронзают Царева молнией, он останавливается и замирает в шаге от меня. — И дала мне миллион, чтобы я разбила твое сердце. Деньги я благополучно присвоила и собираюсь профукать их самым бездарным способом, — говорю это намеренно, хотя на самом деле деньги пойдут на будущее Миши. — Так что, как видишь, нет никаких «нас». Нет и не будет. И расставим точки над, «и» мы следующим образом: я пойду своей дорогой, а ты своей. В якобы твою любовь, о которой так переживает твоя мама, я не верю. Более того, если бы тебе удалось затащить меня в койку как трофей, уверена, тебя бы тут уже не было.

— Ты ошибаешься, — он, наконец, равняется со мной и смотрит мне в глаза нависая. — Я хочу тебя не потому, что ты нужна мне как трофей. Все намного, — делает акцент он. — Намного серьезнее.