Глава 11

Я зашел в кабинет к Кобре и с ходу наткнулся на сцену её очередной телефонной баталии. Она стояла у окна, раздражённо прижимая трубку к уху, и явно едва сдерживалась, чтобы не перейти на совсем уж повышенные тона.

— Вот ему и звони тогда! Что ты мне названиваешь постоянно? — с раздражением крикнула она в телефон. — Номер тебе его дать? А вот, он сам как раз и зашел. Хочешь, трубку дам, поговори с ним лично.

Кобра выразительно глянула на меня, словно собеседник на том конце провода мог увидеть её раздражение и меня заодно.

— Не хочешь? Ой, Антоша, всегда ты был ссыклом. Всё, не звони больше, давай, пока, — она быстро положила трубку и облегченно выдохнула.

— Антоша, значит? — с холодком спросил я. — Соколов, что ли, твой бывший?

— А кто ещё, Макс? Много у меня Антошенек, что ли, было? Ой! Что-то не то ляпнула…

— И чего ему опять понадобилось? — будто бы равнодушно уточнил я.

— Да опять про твою «Ниву» начал ныть, — отмахнулась Кобра. — Говорит, переоформи уже на себя эту машину, задолбался штрафы твои оплачивать с камер фиксации.

Я злорадно ухмыльнулся и пожал плечами:

— Ну пусть платит. Когда-нибудь оформлю, когда будет время.

— Кстати, а чего ты её до сих пор не оформил? — поинтересовалась Оксана.

— Да шифровался, пока Валет живой был, сама же понимаешь, — усмехнулся я. — А сейчас вот специально назло Антошеньке ещё пару недель не буду ничего делать.

— Он там грозился обратно забрать машину, если не оформишь, — предупредила она, слегка нахмурившись.

— Кишка у него тонка, — отмахнулся я. — Договор купли-продажи подписан, не дёрнется.

— Как хочешь, ваши дела, — Кобра пожала плечами. — Мне вообще эта «Нива» не нравится.

— Ну да, конечно, у тебя марковник, — одобрительно кивнул я. — Слушай, я чего к тебе вообще зашёл. Тут Паук мне мысль подкинул. Проконсультироваться с одним профессором психологии. Может, он подскажет, можно ли человека так обработать, чтобы заставить с моста прыгнуть? Гипнозом там или каким-то ещё внушением. Подскажет, куда копать.

— Сомнительно, конечно.

— Но попробовать стоит.

— И как его зовут, этого профессора? — спросила Кобра.

Я достал из кармана сложенный листок и прочитал:

— Карл Рудольфович Ландер.

— Ландер? — неожиданно вскинулась она. — Что-то знакомое…

Оксана подошла к сейфу, открыла его и достала оттуда стопку бумаг. Немного полистав, она протянула мне распечатку звонков. Возле одного из номеров карандашом было написано: «Ландер».

— Когда Валет был в розыске, мы все его звонки пробивали. Вот этот профессор и всплыл, видишь? — она ткнула пальцем в листок. — Часто они созванивались вообще-то, так что интересно, какие дела у них могли быть общие?

— Вот и узнаем, — задумчиво произнёс я. — Заодно и выясню, что за человек этот Ландер.

Кобра снова села за стол и подняла глаза на меня:

— Кофе будешь?

— А коньяка нет? — усмехнулся я.

— Ты офигел, Макс? Рабочий день только начался!

— Эх. Тогда кофе, — с деланной грустью вздохнул я. — Только с сахаром, а не ту горькую бурду, которую ты хлебаешь.

— Ой! Какие мы нежные! Настоящий кофе без сахара пьют.

— Настоящий кофе — это «три в одном», из пакетика, — усмехнулся я, — и под «Доширак», желательно.

— Когда это ты на «Доширак» успел подсесть? — удивилась Кобра, доставая кофе и сахар.

— Было дело… — туманно ответил я.

* * *

Я вошёл в приёмную профессора Ландера, и в тишине помещения тревожно звякнул подвешенный над дверью колокольчик. За стойкой сидела женщина средних лет. Она приветливо подняла на меня глаза и улыбнулась профессионально и сдержанно, как умеют улыбаться только в дорогих заведениях, связанных с работой с клиентами.

— Здравствуйте! На какое время вы записаны? — спросила она, привычно листая страницы журнала.

— Я не записан, — ответил я, сразу подходя ближе.

— Тогда вам нужно записаться, у нас прием строго по записи, — секретарша слегка нахмурилась и придвинула к себе журнал с расписанием приёма.

— Нет, вы не поняли, я не пациент. Я хуже, — улыбнулся я и достал удостоверение.

Женщина замерла на мгновение, словно в ступоре, широко раскрыла глаза, недоверчиво уставившись на меня. Наверняка скрывать ей было нечего, но сама ситуация явно выбивала её из привычной колеи: готов поспорить, что полиция здесь была нечастым гостем.

— Мне нужно переговорить с Карлом Рудольфовичем, — твёрдо произнёс я.

— Ой, знаете, — начала она смущённо листать журнал, растерянно пробегая глазами по страницам, — у него сегодня всё расписано, пациенты один за другим. Может быть, завтра найдётся окно, если…

— Нет, вы снова не поняли. Мы окошки ваши искать не будем. Уголовный розыск. Позовите профессора, пожалуйста, прямо сейчас, — повторил я более настойчиво.

Она растерянно заморгала, не зная, как поступить в такой ситуации. Но я уже не стал ждать. Кинув взгляд на шикарную массивную дверь кабинета, я шагнул к ней.

— Подождите! Там же пациент сейчас! Ой, мне же влетит потом! — всполошилась она, беспомощно привстав со стула.

— Ничего страшного, скажете, что вас запугали, — отмахнулся я и уверенно постучал в дверь кабинета.

Но ответа ждать не стал, тут же открыл и вошел.

Внутри кабинета было полутемно и тихо. Пожилой профессор Ландер сидел на небольшом диванчике, а напротив, в глубоком мягком кресле, устроился худощавый, нервный пациент молодого послепрыщавого возраста, который вздрагивал и жаловался профессору на тревожность, панические атаки и прочие непонятные мне казусы. Я невольно подумал: «Мне бы твои проблемы…».

В моё время, когда кругом был один беспросветный бардак, ни о каких психологах никто и не слыхивал. Если бы кто-то в девяностых пришёл и сказал, что ему непременно нужен психолог, его бы тут же на смех подняли и отправили бы либо в вытрезвитель, либо прямиком на психиатрическое освидетельствование, чтобы лишний раз не морочил голову людям. Тогда ведь из простых людей никто не знал, что такое панические атаки и выгорание. Для нас терапия существовала другая, в чем-то проще и надёжнее: стакан водки, налитый щедрой рукой товарища. И хоть ненадолго, но после такого сеанса проблем на душе становилось гораздо меньше.

Правда, к ней тоже лучше не привыкать.

Впрочем, и сама страна тогда обзавелась своими всенародными «колдунами-психологами», вроде Чумака, который молча и загадочно махал руками с экранов телевизоров, заряжая воду и кремы. А ещё был взгляд Кашпировского, пристальный и гипнотический, пронизывающий насквозь, обещающий избавление от всех недугов и несчастий. И шрамы, якобы, рассасывались. Вот была психотерапия, так психотерапия, причём коллективная, на миллионы человек сразу. Без всяких успокоительных и снотворных.

Из медикаментов у нас вообще был простейший набор: подорожник на разбитую коленку и плевок бабы Клавы на ячмень на глазу. Ячмень, кстати, и вправду проходил через пару дней. Так и лечились, особо не заморачиваясь. Зачем кому-то был психолог, если есть столько проверенных временем народных методов?

А теперь психологов, как грязи, и все люди лечатся, прорабатываются, копаются в своих головах, будто в чуланах, пытаясь избавиться от хлама и паутины в мозгах. С одной стороны, это, наверное, и неплохо, а с другой — куда-то исчезла та самая простота и твёрдость духа, с которыми жили раньше. Тогда мы как-то проще переносили трудности и неудачи, меньше жаловались и меньше ныли. Возможно, стакан водки и плевок Бабы Клавы не решали наших проблем, но жизнь казалась проще, яснее и понятнее. А может, просто молодость была, и море по колено.

— Что происходит? Вы кто? — возмущённо проговорил профессор, резко повернувшись в мою сторону. — Процесс консультации нельзя вот так…

— Здравствуйте. Лейтенант полиции Яровой Максим Сергеевич. Нам нужно переговорить, — произнёс я сухо, сверкнув ксивой.

— Что-то случилось? — Ландер слегка нахмурился и вопросительно посмотрел на меня поверх очков.

— Желательно наедине, — я многозначительно покосился на пациента, который от моего появления ещё сильнее сжался в кресле, будто пытаясь стать незаметным.

— Подождите минутку, я сейчас закончу… — начал было профессор.

— Нет-нет, я пойду! — пациент неожиданно вскочил, нервно поправляя рубашку и кидая испуганные взгляды то на меня, то на профессора. — Мы же с вами х-хорошо поговорили, я понял! Простите, мне нужно идти, срочно…

Он бросил торопливый взгляд на часы, даже не разглядев стрелок, и поспешно ретировался, чуть ли не бегом выскочив из кабинета. «Он, оказывается, полиции боится даже сильнее, чем своих панических атак», — усмехнулся я про себя.

— Что ж, — профессор развёл руками и указал на освободившееся кресло, — присаживайтесь, молодой человек.

Я внимательно посмотрел на кресло, оценивая его. Представил, сколько людей жаловались в нём на жизнь, начальство, семейные проблемы, комплексы и всякие прочие психологические тараканы. Нет, садиться туда не буду. Я взял стоящий рядом стул, пододвинул его так, чтоб стоял напротив профессора, и устроился на нём.

— Мне как-то привычнее на стуле, знаете ли, — пояснил я.

— Слушаю вас внимательно, — профессор слегка наклонил голову, наблюдая за мной с профессиональным спокойствием, закинув ногу на ногу. В позе его читалась полная уверенность и отсутствие какого-либо дискомфорта. Чувствовалось, что он привык выслушивать и воспринимать любые слова с безразличным профессионализмом, будь то пациент, коллега или вот как я сейчас — полицейский.

— Карл Рудольфович, — начал я, внимательно глядя в глаза психиатра, — мы расследуем очень любопытный случай гибели мужчины. Возраст — тридцать пять лет. Физически здоров, крепко сложен. И вот представьте себе, такой человек спрыгнул с моста.

— Ах да, да… суицид, я видел про этот случай в новостях, — кивнул профессор. — Любопытно… и очень печально.

— Да, печально… Но есть одна странность, — продолжил я, понизив голос и пристально наблюдая за его реакцией. — Он совершенно не колебался. Когда люди пытались его остановить, он просто раскидывал их, отбивался, как одержимый. Я вот и подумал — такое поведение совсем не характерно для самоубийц. Обычно они смиренные, подавленные, тихие. А тут — агрессия, решимость, ярость…

— А вы что же, лично много видели самоубийц? — неожиданно перебил меня Ландер, прищурившись.

— Приходилось, — ответил я, не отводя взгляда.

— Странно, вы такой молодой, а опыта у вас уже столько, будто вы прожили целую жизнь. Простите, напомните, как ваше имя?

— Максим Сергеевич Яровой.

Профессор задумчиво прикусил кончик шариковой авторучки и с уже большим интересом снова посмотрел на меня:

— А это не тот ли самый Яровой, который…

— Тот-тот, — перебил я, чуть улыбнувшись. — Тоже в новостях увидели?

— Да-да, видел, — признался профессор. — Но, признаться, представлял я вас несколько иначе.

— Иначе?

— Простите, но представлял я вас — более взрослым, что ли. Не думал, что нашего кандидата в мэры осадил такой… э-э…

— Хотите сказать, щегол? — усмехнулся я.

— Нет-нет, что вы, вовсе не это я хотел сказать… просто молодость ваша… — Он слегка замялся, подбирая слова. — Она никак не вяжется с образом опытного сотрудника полиции.

— Молодость, профессор, это единственный недостаток, который проходит сам собой, — отмахнулся я. — Так вот, вернёмся к суициду. Скажите, можно ли, по-вашему, скажем так, заставить человека спрыгнуть с моста?

Я сделал упор на слово «заставить» и добавил:

— Ну, внушить, приказать ему так, чтобы он сам пошёл и прыгнул?

— Нет, — твёрдо ответил профессор, качнув головой. — В таком виде — нет. Суицид предполагает особый эмоциональный фон, или, если хотите, особое состояние сознания.

— Но ведь люди совершают самосожжения, бывают массовые самоубийства среди сектантов. Как же так? Не сами же они, им кто-то велит.

— Это совсем другое, — терпеливо объяснил профессор Ландер. — Сектантский суицид, самосожжение, массовое самоуничтожение — это продукт фанатизма, своеобразная гиперфиксация сознания на идее. Понимаете, Максим Сергеевич, это особое состояние психики, в котором все другие ценности полностью подавлены одной-единственной идеей или верой. Психика фанатика находится в состоянии чрезвычайного аффекта, при котором сознание сужается до одной точки. И эта идея становится абсолютной истиной, единственным смыслом жизни. Самоубийство в таком случае даже рассматривается человеком не так, как нами, а как высшая форма выражения преданности идее или кумиру. Отказ от жизни воспринимается фанатиком не как поражение или уход, а как величайшее проявление верности, посвящения. Понимаете, не насильственное выполнение чужой команды, а акт крайнего самоотречения, своего рода высшая форма служения. В таких случаях психика полностью отключает инстинкт самосохранения, подавляя даже естественные страхи и колебания.

Он замолчал, чуть помедлил, внимательно посмотрев мне в глаза, и добавил:

— Но ваш случай, то есть тот, который вы описываете, совсем иной. Здесь у человека не было никаких признаков фанатичной веры, не было мотивации, не было того эмоционального подъёма, о котором я говорил. К тому же его поведение явно не укладывается в классическую картину суицидального поведения. И вот это действительно вызывает интерес. Но, к сожалению, я ничем вам помочь не могу.

— Спасибо, — я поднялся со стула.

— Рад был побеседовать.

— И ещё один вопрос, профессор, — я сделал шаг к выходу, а потом словно бы вспомнил что-то важное лишь в самый последний момент.

Старина Коломбо любил такие трюки делать, и сейчас я намеренно скопировал его стиль: развернулся уже у двери, поднял указательный палец вверх и выразительно посмотрел на Ландера.

— Да-да, конечно, — профессор тревожно улыбнулся, явно заинтригованный моим неожиданным манёвром.

— В крови погибшего обнаружено какое-то неизвестное вещество, предположительно — психотропного действия. Как вы считаете, каким образом оно могло попасть в наш захолустный городок?

Ландер слегка нахмурился, задумчиво барабаня пальцами по столу, затем сдержанно и рассудительно ответил:

— Видите ли, я не химик, не токсиколог и не фармаколог. Моя специализация — всё-таки человеческая душа, её лабиринты, тревоги и комплексы.

Своим тоном он даже будто бы пытался меня одёрнуть, мол, почему у меня в кабинете — и такие вопросы?

— Но вы ведь медик, — заметил я мягко, не отводя взгляда от его глаз.

— Конечно, — согласился он осторожно. — Но я всё же больше психолог. А эти вещи — уже совсем другая область медицины.

— И тем не менее, — я снова сделал шаг к профессору, чуть пристальнее смотря на него, — если представить теоретически, можно ли человека под действием психотропного препарата подтолкнуть к самоубийству? Например, воздействуя на него еще и внушением, гипнозом?

— Звучит это, знаете ли, несколько фантастически, — Ландер покачал головой, хотя явно заинтересовался вопросом. — Теоретически возможно многое, конечно. Если вспомнить историю, были случаи в практике спецслужб, особенно в эпоху так называемой холодной войны, когда ЦРУ, например, проводило эксперименты с психотропными веществами и гипнозом. Программы вроде MK-Ultra в США. Там пытались разработать методы воздействия на сознание, чтобы управлять поведением людей. Но, — тут он покачал головой, будто сказку мне рассказывал, — подобные технологии всегда упирались в сложность человеческой психики. Слишком много индивидуальных факторов, слишком много непредсказуемых реакций. В фанатических, религиозных культах подобное возможно, но там люди сами глубоко погружены в идею, их сознание уже искажено определёнными установками. Это не слепое повиновение приказам, а результат длительной психологической обработки и сильнейшего эмоционального воздействия.

— Ну да, конечно, — задумчиво кивнул я. — Согласитесь, дело странное, поэтому я и обратился к вам.

Я сделал паузу, как будто что-то вспомнил ещё.

— Ах да… Чуть не забыл, профессор, — снова заговорил я небрежно, как будто невзначай. — Скажите, что вас связывало с Германом Сильвестровичем Вальковым?

Ландер едва заметно вздрогнул и быстро перевёл взгляд.

— Он… был моим пациентом, — ответил профессор с запинкой в голосе.

— Значит, вы помогали бандиту? — спросил я, внимательно глядя на него.

— Ну знаете ли, молодой человек, — профессор слегка надменно поправил очки, — на тот момент он считался уважаемым гражданином, кандидатом в мэры, меценатом. То, что он бандит, вскрылось лишь потом. И я об этом не знал. И не должен был знать. И потом…

— Вот как? И на ваших этих сеансах он ничего такого криминального не рассказывал? — продолжал я, стараясь уловить малейшее колебание на его лице.

— Абсолютно ничего такого. Обычные человеческие жалобы — бессонница, тревожность, депрессивные состояния. Ничего, что отсылало бы к криминалу, убийствам.

Ну-ну, — хмыкнул я про себя. Я не слишком поверил ему, но кивнул, не подавая виду:

— Понятно. Помогали вы людям, в том числе и Валькову…. Если смотреть на это в общем, то, конечно, похвально. Тогда, может, и мне поможете советом?

— Советом? — профессор слегка прищурился. — На сеанс у меня сейчас, знаете ли, времени нет, скоро придет следующий пациент, но короткий совет я готов дать. Спрашивайте, конечно.

— Видите ли, мне иногда кажется, что во мне живёт другая личность. Будто из прошлого, — я внимательно смотрел ему в глаза, улавливая малейшую реакцию. — Такое вообще возможно?

— Конечно, — кивнул он уверенно. — Но в таком случае это уже вопрос к психиатру, а не ко мне. Подобные симптомы называются диссоциативным расстройством идентичности, или, проще говоря, шизофренией. Тут я вам точно не помогу.

— А вы, значит, психотерапевт?

— Да, психолог и психотерапевт, не психиатр.

— Ну да-да, конечно, — я развёл руками. — Что ж… Пойду тогда психиатра искать.

— У вас определённо есть чувство юмора, молодой человек, — профессор слегка улыбнулся.

— До свидания, — изобразил я улыбку.

Почему-то этот профессор мне не нравился… Хитрый тип. Хотя, может, и показалось?

— Да, да, до свидания. Приятно было пообщаться с человеком, который «раскрутил» самого Валькова, — кивнул Ландер.

Я же направлялся к двери. И уже взявшись за ручку, вдруг снова обернулся:

— Кстати, Карл Рудольфович, на днях из спецпсихбольницы сбежал опаснейший пациент. Вы, наверное, слышали. Как вы думаете, он может вернуться в родной город, в Новознаменск? Что движет такими людьми — инстинкт самосохранения или старые триггеры, старые связи?

— О… Тут сложно сказать однозначно, — медленно ответил профессор, чуть насторожившись. — Всё зависит от его текущего состояния, а я его клиническую картину не наблюдал. Такие люди непредсказуемы. Это вам лучше там, в самой больнице, и узнавать.

— Да, конечно, узнаем, — согласился я. — Спасибо за всё, профессор, и до свидания. Возможно, мне ещё понадобится ваша консультация. Можно будет как-нибудь ещё зайти?

— Конечно, молодой человек, — вроде бы добродушно сказал профессор, слегка улыбнувшись. — Если обещаете не распугивать моих пациентов.

Я из вежливости коротко улыбнулся в ответ и вышел, прикрыв за собой дверь.

* * *

Как только за молодым сотрудником МВД захлопнулась дверь, любезная улыбка, застывшая на лице Ландера, быстро сползла вниз, сменившись выражением глубокой тревоги. Взгляд его стал напряжённым, губы сжались в нитку. Профессор нервно стянул с переносицы очки, протёр их салфеткой и с шумом выдохнул, пытаясь сбросить накопившееся напряжение. В кабинете вдруг стало слишком тихо, и тиканье старых часов раздражало его сильнее обычного.

Он быстро достал из кармана телефон, набрал знакомый номер. Несколько гудков, и в трубке раздался хрипловатый мужской голос:

— Алло, — коротко и сухо отозвался голос на том конце линии.

Это был один тех троих, что сидели сейчас в белом автомобиле напротив офиса профессора. Машина стояла так, чтобы удобно было контролировать вход и всю прилегающую территорию. После убийства Мехельсона серую машину тщательно и незаметно убрали, не оставив ни следа.

Люди Инженера всегда были начеку и постоянно находились рядом с профессором. Инженер дал им строгий приказ охранять его, контролировать каждый шаг и не допускать никаких неожиданных происшествий или сюрпризов.

— Мне нужно связаться с Инженером, — тихо и настойчиво проговорил Ландер в трубку.

— Сеанс связи — не сейчас, скоро он вам сам позвонит, — равнодушно ответил человек из машины, не придавая особого значения тревоге профессора.

— Нет, вы не понимаете, — голос Ландера стал громче, — наш проект под угрозой. Мне срочно нужно переговорить с ним!

— Отставить панику, профессор, — раздражённо оборвал его собеседник. — Что случилось?

— Я об этом буду говорить только с самим Инженером, — Ландер подчеркнул каждое слово.

— Хорошо, я передам ему. Он вам перезвонит, ожидайте.

— И ещё, — добавил Ландер, подойдя к окну и осторожно отодвинув плотную штору. — Видите парня, который сейчас выходит из моего офиса? Он сейчас шагает по ступенькам крыльца, — психотерапевт прищурился, провожая Ярового взглядом. — Запомните его. Это крайне опасный человек, угроза нашему проекту — именно он.

— Что?.. Вот этот салага и есть угроза? — с иронией произнёс собеседник.

— Послушайте, я разбираюсь в людях лучше вас. Он только с виду юнец. По опыту, по хватке он вам фору даст. По мышлению и повадкам… это фактически мой ровесник, если не старше.

— Ладно, профессор. Ожидайте звонка, — трубку отключили.

Не прошло и нескольких минут, как снова зазвонил телефон. Тот самый примитивный кнопочный «Нокиа», что был для односторонней связи с тем, кто оплачивал все исследования. Кто оставался инкогнито. И был крайне опасен. Гораздо опаснее Валькова, с которым Ландер в последнее время проводил сеансы психотерапии.

Ландер торопливо нажал кнопку ответа. Голос, обработанный до неузнаваемости электронной модуляцией, слишком спокойно произнёс:

— Добрый день, господин Ландер. Мне сообщили, что у вас возникли проблемы?

— Проблемы, господин Инженер, возникли у вас, — чуть запинаясь пробормотал психолог. — К нам наведалась полиция. Один молодой лейтенант докопался до самой сути нашего проекта, буквально с наскока. Как — как такое вообще могло случиться? Более того, он подозревает о существовании вещества, которым мы и пользуемся — только для него это пока вещество неизвестное.

— Это плохо, профессор, — голос в трубке звучал по-прежнему бесстрастно. — Но это легко решить. Я дам указание своим людям. Сообщите его данные.

— Максим Сергеевич Яровой, я уже даже показал его им лично, — пробормотал профессор.

— Прекрасно. Тогда не переживайте. Занимайтесь исследованиями. Кстати, как дела у Савченко?

— Вы знаете… это удивительно, но всё отлично, — тон Ландера мгновенно сменился, став оживлённым и азартным, едва речь зашла о его стезе. — Он сам ко мне вернулся. Ну, как — сам, конечно, вы помогли ему, но до конца не сопровождали. Если бы его доставили силой, суть эксперимента была бы нарушена. Важен факт добровольного возвращения. Это прорыв!

— Понятно, он вернулся за очередной дозой вещества, — задумчиво заключил голос. — Оно вызывает привыкание, зависимость, верно?

— Именно так. Чем больше доза, тем сильнее зависимость, и тем больше они хотят его снова и снова. Однако Савченко оказался самым крепким испытуемым. Вещество не разрушило его психику и тело, наоборот, сделало его физически сильнее и выносливее.

— Да, это побочный эффект препарата, — спокойно подтвердил Инженер. — Но не забывайте: наша главная цель — послушание и беспрекословное подчинение. Физическая сила… вторична.

— Я помню, — заверил профессор. — А что же с лейтенантом Яровым?

— Я же сказал вам, не беспокойтесь. Считайте, его уже нет, — невозмутимо и холодно сообщил голос в трубке. — Работайте спокойно, профессор. До связи.

Связь оборвалась. Профессор тяжело вздохнул, отложил телефон и вернулся к окну. Там сгустились тучи, вот-вот пойдет дождь.

— Посмотрим, — проговорил Ландер себе под нос, — кто из вас двоих окажется сильнее.