Глава 20

Сотрудник с автоматом подошёл к «Москвичу», наклонился к окну:

— Добрый день. Ваши документы.

Я опустил стекло до упора, делая вид, что собираюсь достать водительское, которого, конечно, при мне не было. Да и будь оно — всё равно бы не показал. Всё-таки я в розыске.

— План «Перехват». Проверяем, — сказал он ровным голосом, явно заезженной фразой, которую, наверное, произнёс уже с десяток раз за день. — Операция. Проверяем всех, все машины.

Рядом со мной Кузьмич вдруг застонал, схватился за грудь и осел на сиденье.

— Сынок… таблетку… — прохрипел он, морщась. — Дай скорее таблетку.

Он сполз по сиденью, сгорбился, как будто каждый вдох давался с усилием.

— Что с ним? — нахмурился автоматчик.

— Сердце, — ответил я, стараясь придать голосу тревожности. — Дома таблетка, отец… Потерпи чуть-чуть.

— Ох, щас богу душу отдам… не могу терпеть… — простонал Кузьмич, и даже цвет лица у него стал какой-то землистый,. как мне показалось.

Сзади подкатила тёмная «девятка», затонированная вкруг, с ревущей музыкой и басами, гремящими так, что дрожал воздух. Передние окна открыты. Внутри — типичная компания: кепки, наколки, пакеты на заднем сиденье. На их фоне старый «Москвич» с умирающим дедом выглядел куда менее интересным трофеем.

— Ладно, проезжайте, — махнул автоматчик и переключился на новую цель.

Я воткнул передачу и аккуратно тронулся, а потом, отъехав на пару десятков метров, добавил газу. Кузьмич, всё так же полулёжа, еле заметно подмигнул.

Мы заехали за поворот, и дед, наконец, выпрямился, перестав корчить из себя умирающего. Прямо уселся, тяжело выдохнул, нагнулся и поднял с пола магазинный пакет. В пакете — бутылка водки, палка колбасы и хлеб. Он прижал его к груди бережно, как ребёнка, и на секунду даже прикрыл глаза, будто согрелся этим теплом.

— Ну ты и артист, — усмехнулся я. — будто репетировал.

— А то, — хмыкнул Кузьмич. — Я и без репетиции могу.

— Актёр, что ли, в прошлом?

— Почти, — туманно отозвался он и, не глядя, продолжил: — А я же вижу, как ты напрягся. Повязали бы тебя… А ты человек хороший. Негоже тебя ментам сдавать.

— Да? Откуда знаешь? Может, я плохой.

— Я жизнь прожил, ядрит-ангидрит, — хихикнул он. — В людях разбираюсь. Навострился. Непростой ты, Максик. Непростой.

— Ну, если я такой непростой, может, стоило все же тогда меня ментам сдать?

— Непростой, но хороший. И сдам, а кто ж тогда со мной беленькую кушать будет? — он похлопал ладонью по пакету. — Я же не алкаш, чтобы в одну харю глыкать. Хе-хе.

— Да не пью я, отец, — обманул я.

Не хватало еще и продолжение «банкета» устраивать.

— Да я и сам не пью. Это ж лекарство. Лекарство древнее, народное. Почитай, что предки наши всю жизнь им лечились. Уважать надо и предков, и лекарства. А ты говоришь, не пьёшь… Лукавишь, небось. Тимофея Кузьмича вокруг пальца обвести не так-то просто, сынок.

Я задумался. А дед-то еще тот жук оказался.

— Да самый я простой, — отмахнулся я. — ПТУ, стройка, а теперь на даче перекантовываюсь.

— Ага. Пальчики у тебя, как у пианиста, — заметил он, прищурившись. — Чистые, ухоженные. Лестницу, когда меня вытаскивал, быстро нашёл, даже не спросил, где стоит. Грамотно так обыскал дачку мою, приволок… Я и слова сказать не успел. И самое главное — передачу заднюю в «Москвиче» ты включил в один раз, тоже не спрашивая. А она тут не как на «Ладе» включается.

— Ну, водил я раньше «Москвич»… Вот и всё.

— Простые парни «Москвичей» уже давно не водят, — усмехнулся Кузьмич.

— Ты меня в чем подозреваешь-то, не пойму? — поморщился я.

Меня уже изрядно стал напрягать этот разговор.

— Да мне всё равно, — махнул он рукой. — Главное — ты человек хороший. У нас, знаешь, испокон веку закон что дышло: сегодня ты хороший — завтра преступник. Сегодня преступник — а завтра уже меценат. Я к этому проще отношусь. Главное, чтобы ты Нюрку у меня не отбивал, — хитро прищурился он. — А так, я к тебе с душой.

Мы нагнали по дороге статную женщину с пакетом, она чинно и вальяжно перекатывала объемные ягодицы под легким ситцевым халатом. Хотя вокруг кроме воробьев и старого «Москвича» никого не было. Шла, как будто всю дачную улочку ей в личное пользование выделили.

Кузьмич, едва не высунувшись в окно, засиял:

— О, смотри какая! Прям плывет по дороге… Эй, красавица, а, красавица! Тебя подвезти?

Она обернулась через плечо, хихикнула:

— Подвозилка у тебя старая слишком.

— Старый конь борозды не портит! — выпалил Кузьмич.

— Ну и глубоко не пашет, — парировала она, и мы уже проехали мимо.

— Уф… какая! Ты видел, а? Нет, Макс, ты видел? Эх, где мои пятьдесят годков…

— А сколько тебе сейчас?

— Лучше не спрашивай, — отмахнулся он. — Женщин всё меньше, а дни рождения всё чаще…

* * *

Доехали до дома без приключений.

— Я проставляюсь, — заявил Кузьмич, выбираясь из «Москвича», — так сказать, за спасение капелюшечку принять надобно. Возражения, Максим, не принимаются. Можно сказать, день рождения второй у меня сегодня. Вот глупая была бы смерть… сдохнуть в компостной яме. Глупее, Макс, и придумать нельзя.

Я понял, что от Кузьмича не откручусь, да и контакт с соседями лишним не будет. Всё-таки он меня почти раскусил — интересно, как? Сам не понял. «Непростой ты», говорит. Ну и он, похоже, тоже непростой.

— Заходи, падай на диван, — махнул он рукой.

Он подвинул низкий столик на колёсиках, выставил стопки. Достал банку солёных груздей, ловко нарезал, смешал со сметаной, присыпал укропом и лучком. Нарезал колбасу.

— Царская закуска, — облизнулся Кузьмич. — Давай-ка ты наливай. У меня одна рука после падения не работает, а вторая трясётся.

Я разлил.

— Ну, за знакомство, что ли.

Дзинь — чокнулись, выпили.

— Ух, хорошо пошло, — дед занюхал рукавом тельняшки.

Я потянулся к груздям, но хозяин хлопнул меня по руке:

— Отставить, боец! После первой не закусываем, наливаем вторую!

Я разлил по второй.

Кузьмич поднял стопку и торжественно произнес:

— Чтоб у нас всё было, и нам за это ничего не было! А если и было — то только в радость, и чтоб вспоминалось с улыбкой, а не в казенном доме!

Отточенным движением он залил в горло вторую, опустошил залпом, зажевал хрустящим груздем, подмигнул и пробубнил с набитым ртом:

— А главное — чтобы утром помнили, с кем пили, и не стыдно было руку пожать. Хе-хе!

Мы с Кузьмичом сидели, разговаривали о всяком. Он, щурясь от солнышка в окне, крутил самокрутку прямо на столе, ловко отрывая из газеты полоску, насыпая табак, закручивая и подлизывая край.

— На-ка, попробуй, — протянул он. — Фронтовой махорочки.

Самокрутка задымилась.

— Да не курю я.

— Так ты не кури, ты попробуй, — подмигнул он.

Я сделал затяжку и тут же едва не выплюнул лёгкие. Горький, крепкий дым обжёг горло и нос, глаза заслезились.

— Эх, молодо-зелено… — Кузьмич хлопнул меня по спине, а сам хмыкнул. — Ну, наливай еще.

— Так кончилось, — показал я на пустую бутылку.

— Эх… — он откинулся, потер подбородок. — У бабки где-то медицинский спирт был… Пойду, пошукаю.

Он ушёл в соседнюю комнату, а я поднялся, потянулся и прошёлся взглядом по обстановке. Подошёл к окну, за шторой тихо шуршала ветка яблони. И тут взгляд зацепился за небольшую выцветшую фотографию в простой деревянной рамке на стене.

На снимке — молодой Кузьмич, с прямой осанкой, в плечах шире, чем сейчас, рядом с молодой женщиной. Лицо у неё — открытое, с мягкой улыбкой. Видно, что снимок старый, ещё чёрно-белый. Но меня зацепило не это — рубашка на Кузьмиче. Ткань, крой… Очень уж напоминала форменную.

Я снова невольно подумал: Кузьмич явно не так прост.

Подошёл к шкафу — старый, с округлыми углами, сделанный то ли из толстой фанеры, то ли из цельного дерева, с потемневшими от времени дверцами. Советская работа, крепкая, на века. Замочек уже для виду — давно не работал.

Щель в дверце пропускала тонкий блик, будто что-то внутри отражало свет. Светилось золотом. Я распахнул створку и застыл.

На вешалке висел парадный мундир сотрудника КГБ СССР. Китель цвета морской волны с васильковыми кантами по обшлагам, васильковыми петлицами с золотой латунной окантовкой. На плечах золотом сверкали майорские погоны. На груди — три ряда медалей.

Ого… Товарищ майор…

Я медленно провёл пальцами по ткани и вдруг почувствовал, что Кузьмич — свой. Служивый…

Я тихо прикрыл дверцу шкафа, чтобы не выдать своё любопытство, и вернулся на диван. В этот момент из комнаты и показался Кузьмич — шаг понурый, в руках пусто.

— Нема спирту, — развёл он руками. — Может, в магазин по-быренькому махнём, а?

— Не, я за рулём выпивши не езжу, — подмигнул я. — Да и пора мне уже.

— Ну ладно… — Кузьмич потянулся, зевнул. — Я тоже сейчас сиесту устрою, дреману маленько, на полфёдора.

Телевизор в углу тихо бормотал, выдавая какие-то новости вперемежку с рекламой. Кузьмич уже устраивался на диване, но, приоткрыв один глаз, кивнул:

— Ты давай, заходи. Спасибо ещё раз тебе, Макс.

— Слушай, — сказал я на ходу, — а «Москвича» что, не продашь?

— Не… Он же мне как друг, — Кузьмич даже погладил воображаемый руль. — Но ты, если что надо, бери. Только заправляй, а то жалко конягу железную. Простаивает в гараже, ржавеет… Так хоть проветриваться будет.

— Ну ладно, с меня магарыч, как говорится.

— Сочтёмся, — махнул рукой КГБшник в отставке и зарылся в плед.

* * *

Монотонным, чуть раздражающим рингтоном запиликал мой мобильник. Номер незнакомый. Странно… Симка-то новая, о ней только Кобра знает, а её цифры я бы опознал. Кто это может быть?

Я взял трубку, нажал кнопку приёма, прижал к уху, но молчал.

— Алло, алло… — донеслось в динамике. — Макс, это я. Шульгин.

— Коля… — сонно отозвался я. — А ты откуда… ты как вообще?

— Оксана Геннадьевна дала твой номер. Это моя левая симка и левый телефон, можешь разговаривать.

— И кто ещё мой номер знает?

— Ой, Макс, прекрати. Только я и Кобра. А ты что, мне не доверяешь?

— Доверяю, конечно, — легко согласился я.

Шульгин что-то там побухтел, пошуршал и выдал:

— Ты чего, спишь что ли? Белый день на дворе.

— Да что-то… — я сел на кровати, потёр лицо. — Прикорнул немного.

Застолье с Кузьмичом располагало к сиесте. Вот я и прилёг. Да и свежий воздух, дачка — всё это расслабляет организм.

— Ну, Макс, ты даёшь. Весь отдел на ушах стоит, а ты спишь! Бульдог тебя ищет, обыски провёл, но ничего не нашёл.

— Ну и хорошо. А ты чего, уже выздоровел?

— Да какой там… Оксана говорит, свои люди нужны, чтобы тебя вытаскивать. Из больнички вот сбежал, на «домашнее» лечение. Тут у меня сиделка своя есть… — в голосе Коли зазвучала самодовольная нотка. — Медсестричку одну в больнице склеил, наведывается ко мне. Помогает молодому организму во всех смыслах. Ха!

— Ну ты же звонишь не ради того, чтобы похвастаться своими амурными достижениями, — проворчал я.

— Нет, конечно. Дело серьёзное, Макс. Ты должен это знать. Было ещё одно убийство. Возле гостиницы на въезде нашли труп. Без головы.

Я насторожился.

— Опять девушка?

— Нет. На этот раз мужик. И какой! Пробили ДНК и отпечатки в базе. В розыске. И статья… Ух! Заказные убийства. Гастролер явно.

— Наш городок… — протянул я. — Мекка для киллеров, гляжу.

— Неспроста всё это, Макс. Сначала тебя взорвать пытались, потом Бульдог тебя закрыть хотел. Теперь киллер нарисовался, да только его тут же пришили. Трупы эти, опять же… Почерк один и тот же. Тело растерзано, без ножа.

М-да. Я в задумчивости потёр подбородок, будто мог активизировать этим осоловелые мозги.

— Что за оборотень у нас завёлся…

— Оборотень, не оборотень… Плакать по киллеру никто не будет. Но всё равно убийство — преступление, хоть жертва и гнида. Нам всё разгребать. Ты главное — затихарись, не высовывайся. Я даже не буду спрашивать, где ты.

— А я уж думал, ты в гости ко мне приедешь, медсестёр привезёшь, — улыбнулся я.

— Это же палево, Макс, — возмутился Шульгин.

— Шучу, шучу… — хмыкнул я. — Есть еще какие-нибудь новости?

— Есть. На месте нашли джип убитого. В нём кейсы под оружие, но пустые.

— М-м-м. Кто-то стволы забрал. Значит, оборотень у нас с головой. Не зверь.

— Человек, да. И я даже знаю, кто.

— Ну?

— На месте обнаружили кровь ещё одного человека. И гильзу — 9×19 мм. Видимо, киллер отстреливался и ранил нападавшего. Мы кровь прогнали по базе ДНК… Ты не поверишь.

— Коля, давай уже, не томи. Что за театральные паузы, ты же не Достоевский.

Мой собеседник даже прочистил горло перед тем, как выдать свою реплику.

— Это кровь Дирижёра, Макс.

— Да ну на хрен! — я резко вскочил с кровати. — Дирижёр в городе?

— Да. Вот поэтому и звоню. Будь осторожен. Возможно, он попытается выйти на тебя.

— Так это он, что ли, головы отрывает? Как такое возможно?.. Хотя, да… я помню, как он, под препаратами, в подвале офиса Валькова раскидал спецназовцев, как тряпичных кукол.

— Ну вот… — хмыкнул Коля. — Прогрессирует наш зверь. Так что смотри в оба, Максим.

* * *

Профессор Ландер сидел в своей подземной лаборатории — низкий потолок, крашеные бетонные стены, ровный гул вентиляции. На столе перед ним лежал толстый журнал в потёртом кожаном переплёте. Ландер склонился над страницей и аккуратно выводил строчки. Он так и не смог до конца приучить себя к компьютеру: экран вызывал раздражение, а клавиатура казалась чуждой. Перо и бумага — вот чему он доверял свои мысли и расчёты.

То, над чем он работал, в его глазах было не просто исследованием — это был прорыв. Он не сомневался в гениальности своей работы. Уверенность, что именно он изменит представления о границах психологии и психотерапии, питала его упрямство.

Резкий звонок телефона нарушил тишину. Ландер взял мобильник, спокойно произнёс:

— Я вас слушаю.

— Добрый день, — отозвался металлическим тоном Инженер. — Что же вы творите, профессор?

— Что такое? — Ландер поднял брови, но не допустил в голос недоумения.

Только вежливый интерес.

— Мой человек, который прибыл к вам для помощи в устранении Ярового, мёртв.

— Вот как?.. Какая неприятность, — профессор произнёс это так, словно комментировал дождливую погоду.

— Не делайте вид, что вы об этом не знали.

— Извините, господин, Инженер, а с чего мне это знать? — Ландер покрутился на лабораторном стуле.

— Потому что его убил ваш подопечный. Савченко.

— Что?.. Не может быть! — Ландер изобразил неподдельное изумление, будто собеседник мог видеть его мимику через связь.

— Советую не шутить со мной, профессор. На месте происшествия обнаружена кровь Дирижёра. Мой источник уверен в этой информации.

— Ваш источник? Значит, у вас есть свой человек в местных правоохранительных органах?

— Это неважно. У меня есть люди везде. Важно другое — как вы объясните этот казус?

— Случайность, — профессор произнёс ровно. — Я ведь предупреждал: препарат имеет побочный эффект. С ростом физических показателей усиливается и агрессия. Её нужно выпускать. Я даю пациенту возможность… выплеснуться. Он забирает никчемные жизни, и это только ускоряет прогресс.

— Случайность?

— Это действительно так. Если держать Дирижёра взаперти, прогресс замедлится, а сам он может «перегореть». Вы же сами сказали, что вам нужны результаты.

— Мне нужны управляемые люди и конкретные результаты.

— Мы пока на середине пути. Всё идёт по плану. Такие вылазки — необходимая часть процесса.

Ландер выпустил ручку из рук, будто боялся её сломать.

— Но почему именно в этой вылазке Дирижёр столкнулся с моим человеком, который должен был вас охранять и устранить Ярового?

— Нелепая случайность. Раз в год, как вы понимаете, и палка стреляет. Я действительно не знаю, как это вышло.

В трубке повисла пауза, потом Инженер сказал:

— Хорошо. Будем считать, что я вам поверил. Я пришлю вам другого человека, чтобы устранить проблему. Чтобы убрать мента.

— Нет. В этом больше нет необходимости. В новостях передали — он сам в розыске. Нам повезло. Я справлюсь без посторонней помощи.

— Странно… Совсем недавно вы утверждали, что он особенный и представляет серьёзную угрозу для ваших исследований.

— Господин Инженер, мы все, бывает, ошибаемся, — Ландер при этих словах добродушно улыбнулся.

— Хорошо, — сухо сказал Инженер. — Работайте. Но помните: таких случайностей я больше не прощу.

— Да, да, конечно.

— До связи, — отрезал Инженер и отключился.

Когда связь с Инженером прервалась, Ландер медленно положил телефон на край стола. Развернулся на скрипнувшем лабораторном стуле к стене, у которой стоял старый диван.

На нём сидел Дирижёр. По пояс голый, с плотной повязкой на животе, туго стянутой стерильным бинтом. Под загорелой кожей перекатывались мышцы — сухие, рельефные, будто выточенные из бронзы.

На низком железном столике перед ним лежало всё оружие, которое он вынес из джипа Сергея. Дирижёр с щепетильной аккуратностью перебирал свои трофеи. Слышались сухие щелчки металла.

Ландер усмехнулся:

— Ну что, мой мальчик? Похоже, Инженер поверил в нашу басню. Ты молодец. Сработал чётко… жаль только, что оставил свою кровь на месте происшествия. Но не без этого… В следующий раз раздобудем тебе бронежилет.

Он слегка склонил голову, глядя на свежую повязку:

— А может, и к лучшему, что тебя ранили. Я поражён: у тебя регенерация тканей феноменальная. Всё заживает так быстро, что даже моих скромных хирургических знаний хватило, чтобы тебя заштопать.

Профессор поднял палец, словно выделяя главное:

— И да, Яровой нужен мне живым. Не убивай его. Это ценный экземпляр для наших экспериментов. Найди и приведи его. Только… голову не отрывай.

Он подкатился на стуле к полке в углу. На ней, в огромных цилиндрических банках с мутноватой жидкостью, плавали головы. Лицо девушки, застывшее в последнем выражении, и свежий трофей — голова Сергея. Ландер аккуратно повернул банки так, чтобы все взгляды были направлены прямо на него.

— Я не против твоих трофеев, раз тебе так нравится… — сказал он спокойно. — Но в следующий раз, прошу тебя, сделай так, чтобы тела не нашли.