Глава 3

Грач, держа в руках шумовку, выловил из кастрюли пельмени, ссыпал их в глубокую миску и поставил передо мной.

— Ну что, Макс, дальше-то как жить думаешь? — спросил он, накладывая порцию и себе.

Я ткнул вилкой в пельмень, оценивающе понюхал.

— Домашние?

— Да какие домашние… магазинные, — отмахнулся он.

— Друг, ты меня удивляешь, — покачал я головой. — Живёшь с двумя бабами и жрёшь магазинные пельмени?

— А что я сделаю? Они же у меня дети Солнца, — Грач скривился. — У них там своя философия. Готовка — это, по их словам, «погружение в мир быта», а быт, как они считают, портит ауру и мешает духовному росту.

— Да? — хмыкнул я. — А ты им в правила своего Круга введи: готовка — высшая благость. Хочешь — на плакатах напиши и развесь там у себя в банде.

— Это у тебя, Макс, банда, а у меня — община, — ухмыльнулся он.

— Есть такое, — согласился я. — Сейчас вообще такое чувство, что снова в лихие девяностые попал.

— Снова? А что ты о них знаешь? — пожал плечами Грач.

— В фильмах видел, сериалы смотрел, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

— Только там всё по-другому было, если на самом-то деле.

— Угу, — пробубнил я, жуя пельмень.

— Ладно, — отмахнулся он. — Речь сейчас не об этом. Скажи лучше, что думаешь дальше делать? Могу, конечно, тебя у себя приютить. Бабам скажу, что Кругу нужен перерыв, что надо почистить энергетику и уйти в ментальную паузу. Выставлю их, короче говоря, на несколько дней. Они, конечно, надёжные, но мало ли, где лишнее ляпнут. Лучше, чтобы тебя не видели, сам понимаешь.

— Да не заморачивайся. Не хватало еще Кругами своими тебе разбрасываться. Я найду, где перекантоваться.

— Где?

— На дачу вернусь.

— Ты что, сдурел? Тебя же там вычислили.

— Вот именно. Там меня уже срисовали, и Бульдог знает, что я об этом знаю. Он уверен, что я туда больше ни ногой. А я вернусь. Никому и в голову не придёт, что я настолько наглый, чтобы сунуться обратно. Верняк, брат, скажи же?

— Ну… так-то логика есть, но риск… — протянул он.

— Да ладно тебе. Кто не рискует, тот на вокзале шаурму не покупает, — усмехнулся я.

Грач поставил на стол сметану.

— А это что, тоже магазинная? — поморщился я.

— Нет, домашняя. На рынке взял.

— Ну, хоть что-то у тебя настоящее, друг, — улыбнулся я, откинувшись на спинку стула. — Дальше так поступим. Первым делом надо вернуть мне статус законопослушного гражданина, а то вне закона уже поднадоело ходить. Есть один способ. Механизм я уже запустил, скоро всё встанет на свои места. Как грица-а… с божьей помощью… ну и с моей тоже.

Я изложил Грачу план. Он молча слушал, потом покачал головой.

— Блин, Макс, рисково.

— А другого пока нет. Вот предложи ты мне такой вариант, чтобы мы с тобой сидели, смотрели футбол, пили пивко с раками, а дело бы само делалось — я бы только «за» был. Но пока что имеем, то имеем.

* * *

— О, Максим! Здорово! — Тимофей Кузьмич стоял в проёме своей дачной двери, в старом свитере, с прищуром от света. — А ты… ты уже вернулся? Ты же прощался, говорил — надолго уезжаешь куда-то.

— Да вот, решил остаться, — улыбнулся я. — А ты что, не рад?

— Да, конечно, рад, — дед оживился. — Мне-то вообще тут одному тоска смертная. Мы с тобой ещё и за грибочками сходим. Сейчас сезон — то ли начался, то ли уже заканчивается, но они ещё есть. Я баньку сегодня натоплю, у меня как раз наливочка на вишне поспела.

Тут он сглотнул и перешёл, наконец, к главному:

— А… где машина моя? Ну, то есть, теперь твоя. Где «Москвич»?

— Да забарахлил маленько, в ремонт отдал, — сказал я, стараясь, чтобы ответ прозвучал буднично.

— А, ну это доброе дело. Ты его береги.

— Конечно, Кузьмич. Как родного сына, — отшутился я, а про себя подумал: надеюсь, те шабашники на нелегальном СТО в гаражах, куда Грач по моей просьбе увёз автомобиль, действительно спецы, а не бухие рукожопы, как половина таких «самозанятых». Табличку новую повесили — «мастерская», а суть та же, что и тридцать лет назад.

— Ну так что, баню топлю? — спросил Кузьмич.

— Топи, отец, топи.

Я присел на диван и прищурился:

— Слушай, а ты про себя-то ничего толком не рассказываешь. Только, вижу, глаз у тебя опытный, наметанный, как у…

— Как у кого? — тут же прищурился дед.

— Ну… как у партийного работника или председателя колхоза, — хмыкнул я.

— Бери выше, — Кузьмич выпрямился, как на построении, и с каким-то мальчишеским азартом выдал: — Я в органах работал.

— Да ты что? — удивился я. — Милиционером, что ли?

— На, смотри, — он распахнул шкаф, достал оттуда китель с майорскими погонами КГБ. — Видал? — он бережно стряхнул с лацкана пылинку. — Эх, вот было времечко…

— О, ни фига себе, — я уставился на китель. — Ты что, лётчик был?

— Тьфу ты, Максимка… — фыркнул он. — Какой лётчик? Это ж комитет государственной безопасности, — сказал с гордостью, наставительно потрясая морщинистым пальцем.

— А, ну я не сильно разбираюсь, — прищурился я, но улыбка у меня была та ещё.

— Да всё ты разбираешься, — усмехнулся он. — Я ещё в прошлый раз, как ты тут появился, сразу понял, кто ты.

— Но ведь ты меня не выдал, — сказал я. — Сделал вид, что не знаешь.

Он медленно, важно кивнул, словно генерал, принимающий парад.

— Так учили. Хочешь — сам расскажешь. Не хочешь — я и так узнаю.

— И кто же я? — я улыбался, но внутри уже готовился к ответу.

— Яровой Максим Сергеевич. Лучший сыскарь в Новознаменске. Нынче, правда, опальный и в розыске, — произнёс он, будто приговаривая.

— Ого… Ну ты, Кузьмич, даёшь.

— А то. Я хоть и старый пень, но нюх не потерял.

— Вот это хорошо, — кивнул я. — А с нынешними коллегами своими… ну, бывшими, ты связь держишь?

— В каком смысле?

— Ну, контакты есть?

— Конечно, имеются. Куда ж их деть, не протухли. А что?

— Ну, слушай тогда… — сказал я, и, опершись локтем на стол, начал рассказывать.

* * *

Телефон зазвонил так настойчиво, будто ему было глубоко плевать на то, что я только несколько часов назад вылез из бани Кузьмича, где мы налегли на его вишнёвую наливку, душевно поговорили «за жизнь» и за всё прочее. Голова гудела, как трансформаторная будка, подушка липла к лицу, а руки норовили вцепиться в одеяло и не отпускать его. Но привычка выработана годами службы: одна рука машинально потянулась к телефону, вторая — нащупала пистолет под кроватью.

На экране высветилось: Оксана. Ну и кому бы ещё понадобилось меня так рано дёргать?

— Да… — промычал я, не особо утруждая себя оживлённым тоном.

— Макс, всё-таки Бульдог одумался, — без предисловий сказала она.

— Неужели? — зевнул я, потирая виски.

— Угу. Сметанин лично мне звонил. Извинялся за моего сотрудника… ну, то есть за тебя.

— Ну, ясное дело… — хмыкнул я, устраиваясь поудобнее. — И-и?

— Так вот, — продолжала Оксана, — сказал, что всё выяснил. Что у следствия теперь другие, диаметрально противоположные версии, не связанные с тобой. Ты больше не в розыске. Сказал, что ему нужны твои показания. Как свидетеля. Просил, чтобы ты с ним срочно связался.

— Понятно… — промычал я.

— Макс, — в голосе её появилось напряжение, — ты что, не рад?

— Да рад, конечно, рад, — отозвался я, хотя, единственное, чему бы я был сейчас действительно рад — это возможности не отрывать головы от подушки и пойти досматривать сон.

— Ну так свяжись со Сметаниным, дай показания и выходи на работу. Хватит прохлаждаться. Тут у нас такое творится — без тебя зашиваемся. Ещё и Мордюкова нет, он-то, по твоему, между прочим, совету с давлением в госпиталь слёг, прячется от проверки.

— А что, проверка не уехала ещё?

— Завтра последний день. Потом справку разгромную накатают по результатам, а нам всё это разгребать. Выговоров, как собакам блох, навешают. Задолбали, не дают работать, — процедила она сплошным текстом.

Возмущенно, но как-то привычно, можно даже сказать — мотивирующе.

— Ну, система — она такая, — вздохнул я. — Сколько ни работай, хорошим не будешь.

— Всё, Макс, давай, до связи. Скоро увидимся. Ух! Как же я рада, что всё так само собой разрулилось.

На это я только хмыкнул, а потом вспомнил ещё кое-что.

— Погоди… Ты с технарями из БСТМ связывалась? Узнавала?

— Да… — и она рассказала мне результат их разговора.

— Спасибо, Оксан, пока.

— Ты, главное — свяжись с Бульдогом.

— Свяжусь, свяжусь…

Я отключил звонок, опустил телефон на тумбочку и ещё с минуту лежал, глядя в потолок. Голова по-прежнему была тяжёлая, но внутри уже начинало ворочаться то самое чувство — спокойного дня мне сегодня всё равно не видать.

* * *

Я набрал Бульдога, его рабочий номер.

— Сметанин слушает, — отозвался он, как всегда сухо, но на этот раз в голосе сквозила хотя бы какая-то оживлённость.

— Привет, Аркадий Львович, это я, Максим Сергеевич.

— О! — будто даже обрадовался он. — Ну ты даёшь… Вот устроил заварушку, а? Ладно, что всё разрешилось. Так, Максим Сергеевич, нам с вами нужно срочно увидеться и переговорить. Я снял розыск, так что теперь официально ты чист, больше не подозреваемый.

Мы с ним ещё в его машине перешли на «ты» — правда, вынужденно, по крайней мере, с его стороны, так что теперь он немного путался.

— Да, я в курсе, — ответил я.

— Тогда давайте так: надо встретиться, но не в моём кабинете.

— Почему не в кабинете? — спросил я.

— Не по телефону. Короче, у вас тут есть кафе на углу Ленина и Карла Маркса, знаешь? Оно там одно, не ошибиться. Через час сможешь быть? Дело серьёзное.

— Смогу.

— Если что, могу за тобой заехать.

— Нет, не надо. Сам доберусь, я на колёсах, — сказал я, хотя про себя отметил, что колёс у меня, по сути, сейчас и нет, но это Бульдогу знать ни к чему.

— Ну ладно. Тогда через час там.

Перед встречей я сделал пару звонков, уладив свои дела. Ровно через час такси высадило меня на перекрёстке Ленина и Карла Маркса. Кафешка была из тех, что помнили ещё девяностые: старая вывеска «Мангал и угли», облупившаяся краска, запах жареного мяса, который въелся в стены, и несколько пластиковых растений в горшках для вида. Надо думать, московский следак не хотел светиться в более парадных местах.

Внутри было пусто. За стойкой дежурила администратор — молоденькая, но уже с тем усталым взглядом, каким смотрят люди, пересидевшие лишнюю смену.

— Добрый день, у вас заказано? — вежливо спросила она, хотя и так было видно, что зал пуст.

— Нет, я не бронировал. Меня ожидают.

— А кто именно?

— Мужчина, на бульдога похож.

Она слегка нахмурилась, будто сверялась в памяти, потом глянула через зал и кивнула:

— А, понятно. Проходите.

Я подошёл к столику у окна, где уже сидел Сметанин. На его лице была совсем не та мрачная физия, к которой я привык. Он улыбнулся, поднявшись навстречу, пожал руку:

— Садись. Тут отличные стейки рибай, рекомендую.

— Рибай… — поморщился я. — Это что за зверь такой?

— Хе… Это мраморная говядина.

— Да хоть гранитная, только я как-то больше по свинине на шампуре. Тут, я так понимаю, с этим напряг.

Честно сказать, судя по экстерьеру, я надеялся на что-то более свойское.

— Да ты попробуй, — махнул он рукой. — Я угощаю. Всё-таки виноват перед тобой, давай хоть проставлюсь.

— Легко отделаться хочешь, — хмыкнул я. — Такая «простава» несерьезная… С тебя по-взрослому: сауна, шашлыки из свиной шеи и девки.

— Губа у тебя не дура, — усмехнулся он. — Ладно, как освобожусь, организую.

— Да шучу я, — отмахнулся я. — Я не привередливый. Давай, тащи свой рибай, посмотрим, что за зверь.

— И… пятьдесят грамм к нему, — подмигнул он.

— Ну, только если пятьдесят, — ответил я, тоже улыбнувшись.

Может, и не помешает чуть-чуть «подлечиться». Но — без фанатизма. День ещё только начинался, и впереди, я чувствовал, будет много всего.

Стейк оказался действительно на удивление хорош — сочный, с лёгкой корочкой, розовый на срезе, пахнущий дымком. Я отрезал кусок, пока жевал, обвёл взглядом пустой зал и, положив вилку, спросил:

— А к чему такая конспирация? Почему не у тебя в кабинете?

Бульдог пригубил кофе, откинулся на спинку стула.

— Пойми, Макс… тот мент, ксиву которого ты мне передал, действительно оказался московским опером. Не подделка. Всё настоящее. И тут, как я понял, ниточки тянутся в Москву.

— Ну и что дальше? — нахмурился я.

— Что дальше… Я обвинение и подозрения с тебя снял, но ты пока не высовывайся. Пускай все думают, что ты в тени, ничего не копаешь, никуда не лезешь. И возвращение твоё мы официально нигде не афишировали. Я по своим каналам проверю всё, что можно.

— Так я бы мог помочь, — пожал я плечами.

— Нет, Макс, подожди. Ты громко засветился, и сейчас надо действовать аккуратно. Всю цепочку вытащить наружу.

— А что за цепочка? Кто меня хотел грохнуть? — спросил я прямо.

Бульдог понизил голос:

— Вот в том-то и дело, что пока непонятно. Официально я добиваю старые дела Валькова, плюс веду дело о покушении на тебя.

— Но я ведь заяву не писал.

— И не пиши пока. Я же говорю — работаем осторожно. И мне нужно, чтобы ты рассказал всё, что знаешь.

— Да что я знаю? «Ниву» взорвали. Потом двое загнали меня в лес, хотели пристрелить, потом один укокошил другого. Кстати, автоматчика-то нашли?

— Нашли. Когда мы туда приехали, он уже был мёртв.

— Ясно. Кровью истёк?

Я посмотрел на Сметанина очень серьезно, давая понять, что это не дежурный вопрос, и он покачал головой.

— Нет, с простреленной головой. Кто-то добил его.

— Это точно не я, — отрезал я.

— Знаю, — кивнул Бульдог.

Мы ещё немного поговорили, обсудили детали. Он, как и обещал, рассчитался за обед. Пускай платит — долг за те выкрутасы, что он против меня устроил, всё равно этим не покроешь.

— А где твоя тачка? — спросил он, закуривая уже на улице.

— Забарахлила. Я на такси поехал.

— Ну, давай, подброшу.

— Не надо, просто ещё раз вызову такси.

— Брось, Макс, — махнул он рукой. — Садись, мне не сложно.

Мы подошли к чёрному седану. Я пригляделся — не похоже на служебную машину.

— Это что за зверь?

— Взял в каршеринге. Не люблю служебные — никакого комфорта.

— А ты, значит, к комфорту привык, да? — усмехнулся я. — Обычный следователь, а запросы…

— Я, между прочим, следователь по особо важным делам Следственного комитета Российской Федерации, — расправил плечи Сметанин. — Это тебе не хухры-мухры.

— Ну да, ну да… — усмехнулся я.

— Да ладно, — хлопнул он меня по плечу, — чего ворчишь, как будто подозреваешь меня в чём-то.

— Да нет… — я уселся на переднее сиденье.

Мы тронулись. И тут, едва я устроился, сзади щёлкнуло что-то металлическое, и в затылок мне упёрлось твёрдое, холодное.

— Дёрнешься — мозги вынесу, — раздался хриплый, грубый голос сзади.

Я боковым зрением увидел, как Бульдог скосил взгляд на меня и оскалился.

— Аркаша… вот ты гнида, — процедил я, пытаясь разглядеть в отражение зеркала второго, что держал ствол у моего затылка.

— Ничего личного, Яровой, — без тени смущения ответил Бульдог. — Ты слишком глубоко копал.

Машина ненадолго остановилась.

— Сиди! Не дёргайся, — командовал он, защёлкивая на моих запястьях холодный металл. Браслеты туго стянули запястья, и только после этого машина снова тронулась.

— Всё-таки, Аркаша, ты дурак, — сказал я, вглядываясь в дорогу впереди.

Сметанин, лыбился, как на празднике, и уверенно вёл машину к окраине города.

— Дурак? Нет, Яровой… Переиграл я тебя. Дурак у нас — ты, получается. Зря мне поверил, — хмыкнул он.

— Это ты послал за мной убийц? — спросил я в упор.

— Ну… не совсем я… Скажем так, я работаю на одного важного человека, которому ты перешёл дорогу.

— И что же за интерес у этого важного человека в Новознаменске?

— Не твоего ума дело, — отрезал он, даже не повернув головы.

— Ну, я так понимаю, вы везёте меня убивать, — продолжил я ровным тоном, — так что теперь можно и сказать.

— Знаешь, Максим Сергеевич, — он даже не пытался скрыть ухмылку, — ты слишком шустрый был.

— Почему «был»? Я есть.

— Потому что скоро мы этот недочётик исправим, — голос у него был ровный и немного торжественный, как у человека, который уже всё решил. — Столько наших людей положил… Инженер очень недоволен. Очень.

— Инженер? — нахмурился я.

Бульдог неожиданно нажал на клаксон, поморщился:

— Сука, ну что ты там плетёшься⁈

Впереди нас ползла старая, до жути раздолбанная жёлтая «Газель» с тонированными окнами. Плёнка на них пошла паутиной царапин, борта проржавели, местами краска облезла до металла. Казалось, тронь её пальцем — и она развалится.

Мы уже выехали за город, потянулись в сторону леса.

— Давай, обгоняй, — бросил сзади голос, холодный и нетерпеливый.

— Сейчас, тут встречка, — зло процедил Бульдог.

Как только навстречу прошла легковушка, он врубил поворотник и начал обгон. Но «Газель» внезапно вильнула, перекрыв нам дорогу. Визг шин, Бульдог вдавил педаль тормоза, руль вывернул так, что машину чуть не повело на обочину.

— Твою мать! Ты что творишь? Бухой, что ли⁈ — заорал он в открытое стекло.

В ответ «Газель» вильнула ещё раз, на этот раз так резко, что её развернуло поперёк дороги. Здесь трасса уже сужалась, и разъехаться быстро не получалось.

— Ну, сука… — бормотал он, — долбо*бы… олени на дороге…

Он снова ударил по тормозам. Машина встала.

И тут дверь «Газели» резко отъехала, а глаза Бульдога полезли на лоб.