Глава 5 · Порог

Коридоры Ливадийского дворца, ещё утром полные той особой, приглушённой жизни, какая бывает в резиденциях, где смерть стоит у порога, но ещё не переступила его, теперь наполнились движением совершенно иного рода. Это было уже не ожидание, не та тягучая, пропитанная ладаном и камфарой тишина, в которой придворные обмениваются понимающими взглядами и говорят вполголоса. Это был тот внезапный, почти электрический ток, который пробегает по всем этажам и переходам, едва разносится весть о том, что государю стало хуже и что развязка, которой все боялись и которую все ждали, наступает прямо сейчас, в эти минуты. Шаги учащались. Голоса становились отрывистее. Хлопали двери, звякали шпоры, где-то в глубине дома послышался торопливый перезвон дворцового телеграфа. И сквозь всё это, рассекая встревоженную, шарахающуюся в стороны толпу царедворцев, Кирилл шёл к покоям умирающего императора той быстрой, но не суетливой походкой, которая одна выдавала в нём человека, принявшего решение и больше не тратящего сил на колебания.

Он не думал сейчас о том, как выглядит со стороны. Он не думал о том, что его лицо, ещё вчера казавшееся окружающим лицом растерянного, раздавленного горем юноши, теперь приобрело то самое выражение, которое старые служаки впоследствии назовут «взглядом государя». Он думал только о последовательности шагов, которые ему предстояло совершить в ближайшие минуты, и о том, что каждый из этих шагов может стать либо спасением, либо катастрофой и никакого права на ошибку у него не осталось. Вся его предыдущая жизнь, все те годы, которые он провёл, разбирая чужие банкротства и чужие стратегические просчёты, были, по сути, подготовкой к этому коридору, к этому часу, к этой минуте.

У дверей в императорские покои его уже ждали. Первым, кого он увидел, приближаясь, был доктор Вельяминов: бледный, с залёгшими под глазами тенями, говорившими о многих бессонных ночах, но сохраняющий ту профессиональную собранность, которая не покидает настоящего врача даже перед лицом неизбежного. Рядом с ним, чуть поодаль, стоял граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков, министр Императорского двора и уделов, — человек, которого Кирилл до этого момента знал только по портретам и по скупым упоминаниям в мемуарах современников. Это был сухопарый, подтянутый мужчина лет пятидесяти пяти, с аккуратной военной выправкой, с седыми, коротко стриженными волосами и с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, проведших десятилетия вблизи трона и научившихся скрывать любые эмоции за маской официальной почтительности. Но сейчас даже на этом тренированном лице проступало нечто похожее на глубокую, с трудом сдерживаемую тревогу.

Чуть дальше, в тени арочного проёма, ведущего в смежную гостиную, Кирилл заметил Владимира Александровича, явившийся по вызову племянника. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его позе, в том, как он переминался с ноги на ногу, чувствовалось напряжение человека, которого оторвали от каких-то важных приготовлений. Рядом с ним — Кирилл заметил это краем глаза — маячил тот самый генерал-адъютант Черевин, упомянутый фрейлиной. Всё сходилось. Все действующие лица этой драмы, ещё не зная, что их роли уже распределены, собирались у порога умирающего императора, как собираются наследники у постели богатого родственника, ещё не зная, кому что достанется по завещанию.

Кирилл остановился перед Вельяминовым. Он не стал тратить время на приветствия — сейчас это было бы неуместно и даже оскорбительно для ситуации, в которой все находились.

— Докладывайте, — сказал он коротко, и в его голосе прозвучала та самая властная нота, которая заставила всех стоящих в коридоре замереть и прислушаться.

Вельяминов выпрямился, словно отдавая рапорт старшему по званию. Видимо, он, как и многие другие, уже начинал инстинктивно воспринимать наследника не как того растерянного юношу, которым он был вчера, а как нового носителя верховной власти.

— Ваше Императорское Высочество, состояние Его Величества критическое. Сердечная деятельность угасает. Сознание уходит и возвращается волнами. Последний раз государь приходил в себя около получаса назад и изволил спрашивать о вас. Боюсь, что следующий приступ может стать последним. Мы сделали всё, что возможно, но медицина здесь бессильна. Счёт пошёл на часы, если не на минуты.

Кирилл выслушал этот доклад, не перебивая, и за те несколько секунд, что он молчал, его мозг произвёл ту самую молниеносную калькуляцию, которая когда-то позволяла ему в ходе переговоров принимать решения, казавшиеся невозможными. Сейчас, в эту самую секунду, в этой духоте крымского октября, он стоял на развилке, которая определяла всё. Если он сейчас войдёт к умирающему императору и останется с ним до конца, он рискует упустить тот самый момент, в который заговорщики могут начать действовать — момент, когда смерть государя ещё не объявлена официально, а новый император ещё не провозглашён. Это тот самый люфт, та самая щель, в которую пролезают дворцовые перевороты. Но если он не войдёт, если он останется в коридоре решать политические вопросы, пока его отец умирает за дверью, это будет воспринято окружением как чёрствость, как дурной знак, и те же самые заговорщики немедленно используют это против него.

Решение пришло мгновенно — как всегда, не из рассуждений, а из того глубинного источника, который питает опыт и интуицию. Он сделает и то, и другое. Он войдёт к умирающему, но не для того, чтобы просто стоять у постели и ждать развязки. Он войдёт туда с теми людьми, которые должны засвидетельствовать переход власти.

Кирилл повернулся к Воронцову-Дашкову и заговорил с той спокойной, почти будничной интонацией, которая в кризисных ситуациях действует на людей сильнее любого крика.

— Граф, прошу вас немедленно пройти со мной к государю. Вы министр двора, и ваше присутствие необходимо для соблюдения всех формальностей, когда наступит момент. Затем он перевёл взгляд на дядю, и в этом взгляде мелькнуло что-то такое, что заставило Владимира Александровича насторожиться. — Дядя, прошу и вас. Как старший в роду после отца, вы должны быть рядом. — И, наконец, он повернулся к Вельяминову: — Доктор, оставайтесь здесь. Никого, кроме нас троих, не впускать. Никого. Вы отвечаете за это головой. Вы поняли меня?

Последние слова были произнесены с такой ледяной, не допускающей возражений твёрдостью, что Вельяминов, который за свою жизнь привык к придворным интонациям и умел различать истинную власть и показную, без малейшего колебания щёлкнул каблуками и склонил голову. Воронцов-Дашков, ни слова не говоря, шагнул к двери. Владимир Александрович, чуть помедлив, последовал за ним и в этой его заминке, в этом почти неуловимом колебании Кирилл прочитал всю ту растерянность, которую испытывает интриган, когда его планы начинают рушиться в самый неподходящий момент. Дядя явно не ожидал, что племянник не просто позовёт его разделить скорбь, а включит в состав свидетелей, чьё присутствие при последних минутах государя будет иметь юридическое значение. Это выбивало почву из-под ног заговора. Как можно учредить регентский совет после смерти императора, если ты сам, своими руками, только что засвидетельствовал переход власти к законному наследнику?

Покои государя встретили их той самой душной, пропитанной страданием тишиной, которая бывает только в комнатах, где смерть уже расположилась по-хозяйски. Александр III лежал на огромной кровати, и вид его был ещё более страшен, чем несколько часов назад. Лицо, некогда бывшее воплощением физической мощи, теперь осунулось и приобрело тот восковой оттенок, который опытный глаз распознаёт безошибочно. Дыхание было хриплым, неровным, с долгими, пугающими паузами между вдохом и выдохом. У изголовья, опустившись на колени, стоял священник в лиловой епитрахили, видимо, духовник государя, и едва слышно, одними губами, читал отходную молитву. В углу, затенённом портьерой, бесшумно передвигалась сиделка. И больше никого не было в этой огромной, залитой мягким светом закатного солнца комнате.

Кирилл подошёл к кровати и опустился на колени рядом со священником. Он не был религиозен, вернее, не был религиозен в том смысле, который вкладывали в это слово люди XIX века, привыкшие к обрядовому благочестию, но в эту минуту он чувствовал, что должен сделать этот жест, просто потому что этого ждали, и потому что самому ему нужно было хотя бы несколько секунд, чтобы окончательно собраться с мыслями перед тем, что сейчас произойдёт. Воронцов-Дашков и Владимир Александрович замерли у двери, не решаясь приблизиться к смертному одру без прямого приглашения.

Прошла минута, может быть, две. Священник продолжал читать молитву, голос его то взлетал до шёпота, то падал почти до неслышного бормотания. А потом произошло то, что Кирилл, при всей своей подготовленности, не мог предсказать.

Император открыл глаза.

Это не было тем мутным, бессознательным взглядом, который бывает у умирающих в последние минуты. Это был взгляд человека, который из последних сил, собрав всю волю, какая ещё теплилась в разрушающемся теле, вернулся из темноты, чтобы сказать что-то важное. Глаза его, те самые знаменитые светлые глаза Александра III, медленно обвели комнату, на мгновение задержались на фигуре коленопреклонённого наследника, затем на стоящих у двери Воронцове-Дашкове и великом князе, словно оценивая состав присутствующих, и, наконец, остановились снова на сыне. Губы его зашевелились.

Кирилл подался вперёд, почти касаясь ухом сухих, потрескавшихся губ умирающего. За спиной он услышал, как Воронцов-Дашков сделал несколько шагов ближе, движимый, вероятно, тем же инстинктом, что заставляет свидетелей приближаться, когда звучат последние слова. Владимир Александрович тоже шагнул вперёд и в этом движении Кирилл уловил смесь тревоги и жадного любопытства.

— Ники, — прошептал государь, и на этот раз голос его, хотя и слабый, как дуновение сквозняка, был на удивление отчётлив. — Ты здесь. И другие здесь. Хорошо. — Он сделал паузу, переводя дыхание, которое теперь давалось ему с видимым, мучительным усилием. — Я умираю. Это Божья воля. Я передаю тебе, сын мой, державу Российскую в том виде, в каком получил её от отца моего и деда. Люби Россию. Люби веру православную. Помни, что не для себя ты живёшь, а для неё. И пусть все, кто здесь находится, слышат мои последние слова. Я передаю власть тебе. Всю власть. Без изъятий. Без условий. Слышите? Без условий.

Последние два слова он произнёс с тем самым нажимом, с той неожиданной, вспыхнувшей в умирающем теле силой, которая заставила вздрогнуть даже невозмутимого Воронцова-Дашкова. А Кирилл, услышав эти слова, в долю секунды понял, что только что произошло. Умирающий император, то ли движимый предсмертной прозорливостью, то ли каким-то последним отцовским инстинктом, только что перечеркнул все планы заговорщиков одной фразой. «Без изъятий. Без условий». Эти слова, произнесённые в присутствии министра двора и ближайшего родственника, старшего великого князя, были не просто напутствием. Это был юридический акт. Это была устная, но при свидетелях подтверждённая передача абсолютной, неограниченной власти законному наследнику. И оспорить эту передачу теперь мог бы только тот, кто решился бы на прямое вооружённое восстание против воли покойного государя, а не на тихий, элегантный дворцовый переворот.

Владимир Александрович побледнел. Это было заметно даже в неверном, колеблющемся свете лампады. Его пальцы, сжимавшие край эполета, побелели. Он открыл было рот, словно собираясь что-то сказать, но осёкся, вероятно, осознав, что любое слово, произнесённое им сейчас, может быть истолковано как попытка оспорить волю умирающего. Воронцов-Дашков, напротив, выпрямился, и лицо его приобрело то самое выражение торжественной готовности, которое бывает у людей, понимающих, что они присутствуют при историческом событии.

Александр III, произнеся эти последние слова, закрыл глаза, и дыхание его стало ещё более редким, ещё более прерывистым. Священник, ни на секунду не прерывавший чтения молитвы, повысил голос, он читал теперь те самые слова, которые читаются в самый последний момент, когда душа уже готова отделиться от тела. Кирилл продолжал стоять на коленях, и где-то глубоко внутри, в том слое сознания, который ещё не до конца сросся с телом Николая Александровича, он ощутил странное, почти невыносимое чувство. Это не было горе. Это было что-то другое — смесь благодарности к этому умирающему человеку, который в последнюю минуту своей жизни нашёл в себе силы помочь наследнику, и острого, пронзительного осознания того, что теперь всё, абсолютно всё зависит только от него. От его решений. От его воли. От его способности сделать то, что он обещал самому себе там, в новосибирской высотке, когда стоял у окна с бокалом виски и размышлял о несбывшихся возможностях русской истории. Теперь эти возможности больше не были несбывшимися. Теперь они лежали перед ним, как только что отлитая, ещё горячая стальная болванка, ожидающая, чтобы из неё выковали либо оружие, либо плуг.

Прошло ещё несколько минут. Дыхание государя становилось всё тише, всё реже, и наконец наступила та самая, ни с чем не сравнимая тишина, которая бывает только в комнате, где только что перестали дышать. Священник умолк. Сиделка, стоявшая в углу, опустилась на колени и закрыла лицо руками. Воронцов-Дашков перекрестился — медленно, истово, по-военному чётко. Владимир Александрович тоже перекрестился, но его жест был каким-то дёрганым, непроизвольным, словно он делал это не потому, что чувствовал потребность, а потому, что так полагалось.

Кирилл поднялся с колен. В эту секунду он ощущал странную, почти неестественную лёгкость во всём теле, такую, как будто с плеч свалился огромный, многопудовый груз, который он нёс, сам того не сознавая. Но одновременно он ощущал и другое: этот груз не исчез, а просто переменил свою природу. Раньше это был груз неопределённости. Теперь это был груз власти. Абсолютной, ничем не ограниченной власти над статридцатью миллионами подданных, разбросанных от Вислы до Тихого океана. И этот груз нужно было нести так, чтобы не споткнуться на первом же шагу.

Он повернулся к Воронцову-Дашкову. Голос его, когда он заговорил, звучал ровно, почти буднично, и именно это спокойствие, это отсутствие какой-либо театральности произвело на графа, пожалуй, самое сильное впечатление за весь этот долгий день.

— Граф, император Александр Александрович скончался. Я извещаю вас об этом как министра двора. С этой минуты я вступаю в права государя императора Всероссийского. Прошу вас немедленно начать подготовку манифеста о восшествии моём на престол. Текст должен быть готов к завтрашнему утру. Я приму его лично и утвержу. Все экстренные депеши в Петербург, Москву, в штабы военных округов и губернским властям отправлять от моего имени, за моей личной подписью. Никаких посредников. Никаких комитетов. Я подписываю всё сам. Вы понимаете меня?

Воронцов-Дашков, старый царедворец, который на своём веку пережил трёх императоров и присутствовал при двух сменах власти, склонил голову с выражением, в котором смешались почтительность и что-то похожее на изумление. Он явно ожидал от молодого государя растерянности, слёз, просьб о помощи, чего угодно, но не этого спокойного, делового распорядительства.

— Всё будет исполнено, Ваше Императорское Величество, — произнёс он, впервые обращаясь к Кириллу с этим титулом, и слова эти, произнесённые в комнате, где ещё стоял запах смерти, прозвучали как первый акт новой эпохи.

Кирилл перевёл взгляд на дядю. Владимир Александрович стоял, опустив глаза, и вид у него был человека, который только что проиграл битву, не успев даже начать сражения. Но Кирилл понимал, что сейчас нельзя давать ему время на размышления и реванш. Нужно было либо нейтрализовать его окончательно, либо перетащить на свою сторону, быстро, пока он не оправился от потрясения.

— Дядя, — сказал он, и в его голосе прорезалась та самая тепловатая нота, которая уместна между родственниками, но не отменяет субординации, я сказал вам раньше, что не дам чрезвычайных полномочий до вступления в права. Теперь я вступил в права. И теперь я даю вам полномочия. Но не те, о которых вы просили. Я поручаю вам, как командующему гвардией, немедленно привести войска к присяге новому императору. Присяга должна состояться завтра, в полдень. Я хочу, чтобы вы лично стояли перед строем и принимали эту присягу. И одновременно с этим вы отправите мне тот личный рапорт, о котором мы говорили, — о настроениях в войсках. Вы сделаете это?

Владимир Александрович медленно поднял глаза. В них читалась сложная гамма чувств. С одной стороны, ему только что дали важное, почётное поручение, то самое, которого он и добивался, только в иной форме. С другой стороны, он только что потерял ту призрачную, но такую заманчивую возможность, которую они с Черевиным обсуждали в доме графа Воронцова минувшей ночью. И Кирилл, глядя на это борение, отчётливо понимал: дядя сейчас принимает решение, какую сторону принять. Если он откажется, значит, заговор живой, и тогда придётся принимать совсем другие меры. Если согласится, то значит, заговор умер, не родившись, и дядя предпочёл встать на сторону законной власти, пусть и скрепя сердце.

— Я сделаю это, Ваше Величество, — сказал наконец великий князь, и слова эти дались ему с видимым трудом. — Завтра в полдень гвардия присягнёт своему императору. Я буду стоять перед строем лично. И рапорт получите в тот же день.

Кирилл кивнул — не как племянник, а как император, принимающий доклад от подчинённого. И в этом коротком кивке, в этом сухом, деловом жесте, было больше реальной власти, чем во всех коронах и скипетрах, которые ему предстояло надеть через несколько месяцев.

Он повернулся к выходу. У дверей, словно изваяния, стояли Вельяминов и дежурные офицеры. Все они, судя по выражению лиц, уже знали, что произошло. Весть о кончине императора, вероятно, распространилась по дворцу с той скоростью, с какой распространяется только огонь в сухом лесу. При появлении нового государя все в коридоре, как один человек, — офицеры, врачи, священники, слуги — опустились на колени. Это произошло так быстро и так синхронно, что Кирилл на мгновение остановился, не зная, как реагировать. Он не был готов к этому, к этому внезапному, почти физически ощутимому переходу из одного состояния в другое, к этому морю коленопреклонённых людей, которые смотрели на него со смесью страха, надежды и того самого древнего, почти мистического трепета, который вызывают помазанники Божии.

Он заставил себя пройти сквозь этот строй молча, не опуская глаз. Он понимал, что от того, как он пройдёт эти первые шаги в роли императора, будет зависеть очень многое. Если он запнётся, если он растеряется, если он выдаст свою неуверенность — об этом будут говорить завтра, послезавтра, через неделю, и слухи эти, разрастаясь, как снежный ком, могут нанести его власти урон, сопоставимый с проигранной битвой. А битвы проигрывать он не собирался. Ни сейчас. Ни впредь.

Вернувшись в свою комнату — ту самую, в которой он проснулся сегодняшним утром ещё наследником, а вернулся уже императором, Кирилл подошёл к окну и долго стоял, глядя, как над морем, над тёмными силуэтами кипарисов, над всем этим древним, пропитанным историей Крымом догорает закат. Небо было багровым, почти кровавым, и это казалось каким-то странным, зловещим знамением, хотя он, человек рационального ума, не верил в знамения. Потом закат погас, и наступила та быстрая, южная, без сумерек, ночь, которая бывает только в этих широтах.

Он зажёг лампу, сел за стол и разложил перед собой лист бумаги. Это был тот самый лист, на котором сегодня утром он чертил свою схему сил и влияний. Теперь эта схема устарела. Теперь нужно было чертить новую, уже не политическую, а государственную. Список первоочередных указов, которые следовало подготовить в ближайшие дни. Список людей, которых следовало приблизить. Список проблем, которые следовало начать решать немедленно, не дожидаясь коронации. Потому что каждая отсрочка, каждое промедление, каждое «давайте подождём», произнесённое с благими намерениями, в итоге оборачивалось годами упущенных возможностей. Он знал это слишком хорошо. Теперь у него была власть, чтобы не ждать.

Он взял карандаш и начал писать. Строчки ложились на бумагу пока ещё по-французски, как писал настоящий Николай, но с каждым днём он всё больше осваивал русский письменный этого времени. Слова были сухие, деловые, без эмоций. План первоочередных действий на первые семь дней. Неделя, которая должна была стать фундаментом всего, что будет построено потом. Транссиб — ускорение строительства и изменение маршрута на более выгодный с точки зрения логистики. Армия — инспекция вооружений и начало точечной модернизации. Министерства — осторожная, но неотвратимая замена тех, кто привык саботировать любые перемены. Образование — создание комиссии по техническим училищам. И так далее, пункт за пунктом, строка за строкой.

Он писал до глубокой ночи, пока пламя лампы не начало коптить, а строчки не поплыли перед глазами. Тогда он отодвинул бумаги, встал и снова подошёл к окну. Там, внизу, под окнами Ливадийского дворца, горели редкие огни, то ли караулы, то ли окна служебных флигелей. Море, невидимое в темноте, дышало где-то внизу, и звук его был ровным, спокойным, вечным. Где-то в глубине дворца, в дворцовой церкви, должно быть, уже читали панихиду по усопшему императору. А в Петербурге, в Москве, в Варшаве, в Тифлисе ещё никто не знал, что страна проснулась в новую эпоху. Но завтра узнают. Завтра всё изменится.

Кирилл — нет, теперь уже Николай Александрович, император и самодержец Всероссийский, повернулся, подошёл к кровати и, не раздеваясь, лёг поверх покрывала. У него было, вероятно, часа три до рассвета, после чего начнётся первый полный день его царствования. Нужно было поспать. Но сон не шёл. В голове крутились цифры, планы, имена, и среди всего этого, как далёкий, но настойчивый шум, пульсировала одна и та же мысль: он сделал это. Он пересёк порог. Теперь назад пути не было. И, как ни странно, мысль эта была не пугающей, а успокаивающей. Потому что назад он и не собирался.