Глава 12

Если б Корональ был внимателен, он бы точно понял, что именно попивает из крохотной драгоценной бутылочки Сайрус, и тогда, вероятно, он принял бы какие-то меры, чтобы пресечь это безобразие. Ведь Пустотник пил магию, ту самую, что собрал на третьем, самом сложном круге, у Короналя и Новы, чтобы не потерять память и не забыть о своей цели.

Желание стать особой, приближенной к Правящим, кружила Сайрусу голову. Плюс наследственность — это попахивало тем, что Понтифик навсегда уйдет в небытие, оставив людям право и обязанности самим следить за равновесием.

«Он считает, что воспитал род людской и теперь может покинуть его? — размышлял Сайрус, глотком магии проясняя сознание. — Он хочет умереть? Устал или уверен, что люди больше в нем не нуждаются?»

Потомственный Корональ… Когда Сайрус только услышал об этом, разум его словно воспламенился. Потрясение его было столь велико, что он не забывал об этом предсказании без поддержки магии очень долго, и за это время решение найти девицу и сделать ее своей созрело в нем окончательно. Желание власти было так велико, что Сайрус в буквальном смысле все поставил на кон и решился обокрасть Понтифика, Короналя и весь свет. Покуда в его голове еще рдели остатки памяти, он записал все свои горячечные мысли на собственной нижней рубашке, и тайно заказал у магов-отступников бутыль для магии, а затем затер в свитке слово «два» и написал «три» — три круга для Короналя. Этот отчаянный шаг помог Сайрусу заполучить то, чего ему так недоставало — магию для поддержания ускользающей памяти.

Это был шанс вырваться из-под власти Понтифика, избавиться от него, вернуть себе отнятую память и магию, а вместе с ней и все честолюбивые планы и стремления. Что оставалось Сайрусу и многим Пустотникам вроде него? Всего лишь единственная магическая возможность — сбирать магию для Понтифика и лелеять честолюбивые планы, которые рождаются утро и уже к вечеру забываются. Вот отчего Сайрус пошел на это, вот отчего решился — и уже не свернул с пути.

Собирая магию, отданную в танце Короналем и Новой, Сайрус очень удивился, зачем ее запрошено столько. На тот момент он уже ничего не помнил о своих планах. Но стоило ему остаться одному, раздеться и обнаружить свои записи на рубашке, как прежнее желание разгорелось в нем с новой силой. Магия уже была в его руках, и искушение свергнуть Понтифика было слишком велико.

Однако, где искать девушку, Сайрус не знал, да еще и Корональ со своим внезапным подарком порядком напугал Пустотника и сбил его с толку. Сайрус насилу удержал на своем лице выражение брезгливой скуки и сделал вид, что прихорашивается перед зеркалом. В камине догорала его рубашка с написанными на ней честолюбивыми планами, и Сайрус очень надеялся, что Корональ не заметит этого.

Выпроводив Короналя с его нелепой девчонкой, одетой как огородное пугало, Сайрус сделал еще хороший глоток магии и внезапно припомнил Прекрасную, и в мельчайших подробностях и деталях вспомнил свою ссору с Короналем, его злобу, когда Пустотник попытался прикоснуться к Прекрасной, и сопоставил это с внезапной щедростью, с которой Корональ попытался вручить Сайрусу девицу.

«Так-так, — посмеиваясь, подумал Пустотник. — Кажется, эта красавица из гарема именно та, что я ищу? Надо бы присмотреться к ней как следует…»

Присматриваться Сайрус решил старым способом. Сотворив заклятье, он — светловолосый, разодетый в яркие одежды, — вдруг рассыпался на множество черных лохматых комков, превратился в тошнотворную шевелящуюся кучу. Это было заклинание из черной магии, на которое решался не каждый маг, и только в крайнем случае, но у Сайруса не было другого выбора.

Каждый черный комок словно жил своей жизнью; подрагивая, трепыхаясь, мохнатые комки выпускали длинные черные ноги, тонкие и ломкие, как высохшая солома, и, весьма ловко ими перебирая, разбегались в разные стороны, точно пауки или какие иные противные насекомые. Они разбежались по стенам, влезли на потолок, отыскивая щели, через которые можно протиснуться за пределы комнаты, и вскоре все скрылись в темноте.

***

Прекрасная рыдала и завывала раненным зверем, когда грубые прислужники самого Короналя ворвались в ее покои и перевернули все вверх дном, отыскивая сундук с алым платьем. С нею они не церемонились и не говорили, лишь сунули в руки черный платок — знак от Короналя, что Прекрасная впала в немилость.

— За что?! — кудахтала она растерянно, терзая тонкими пальцами с остро отточенными когтями черную шелковую вещицу. — Что я такого сделала!? Почему, за что?!

Но ей не ответили; грубо сунули под нос свиток с распоряжением, и под ее протестующие вопли утащили все — и сундучок с платьем, и драгоценности, и даже духи в хрустальных бутыльках.

«Недостойна моих подарков».

Эти жестокие, злые слова ранили Прекрасную в самое сердце. Как он узнал?! Девчонка раскололась? Рассказала? Он мучил ее, пытал? Стегал кнутами? От этой мысли у Прекрасной коленки затряслись, она прикусила губку, чтоб не закричать…

Впрочем, тут же быстро взяла себя в руки. Корональ просто отнял подарки, и все. Не покарал, не наказал, не велел выставить вон, не вышвырнул из дворца, хотя, зная его темперамент, можно было б ожидать от него именно этих мер. Значит, не все потеряно. Да и вообще — неизвестно, за какой из грешков Корональ так рассердился? У Прекрасной было много грешков. Например, своей сопернице сжечь волосы при завивке приказала служанкам именно она. И обварить кипятком другую соперницу тоже велела она — но клятвенно заверяла Короналя, что понятия не имеет, кто это сделал. Как знать, может, он эти грехи припомнил? Эти провинности стали явными?

«Нужно узнать у него, — лихорадочно думала Прекрасная, спешно отыскивая среди своих нарядов тот, что покрасивее, — и если что, от всего отказаться! Не было ничего! Все выдумали!»

Она оделась пооткровеннее — открытый животик, низко на бедрах роскошная юбка, еле прикрывающая роскошную грудь полупрозрачная блуза, — и ринулась в покои Короналя. Но тот, кажется, был настроен очень решительно: всюду стояли его прислужники, и они не пускали Прекрасную за пределы гарема. Грубо толкая, они возвращали ее обратно, перед ее носом закрывали двери, и несчастная чувствовала себя птичкой, бьющейся о прутья клетки. И от этого становилось по-настоящему жутко. Прекрасная взвизгивала, когда грубые руки ухватывали ее за локти и толкали в полутьму коридора. Ей вдруг показалось, что ее не просто не пускают к Короналю — нет! Ее удерживают внутри замка, не позволяют ей сбежать, не выпускают — не для того ли, чтоб покарать, наказать, когда на ум взбредет подходящая жестокость?!

Прекрасная тряслась от страха; замерев в темном коридоре, она прислушалась — и услышала зловещие тонкие голоса. Они смеялись и зловеще переговаривались, шептали угрозы, и Прекрасная поняла с ужасом, что говорят невидимые враги о ней. Она вскрикнула и рванула обратно, в свои покои, но вот чудо — коридоры вдруг сделались бесконечны и длинны, и как бы Прекрасная не искала выхода, его не было. Ни единой комнаты, полной света и тепла. Ни единой двери, приветливо распахнутой и ждущей ее. Ни звука человеческого голоса. Только стылое дыхание, шумно вырывающееся из губ в абсолютно мертвой тишине.

— Помогите! — закричала Прекрасная, чувствуя, как холодные тонкие лапки царапают ее теплую кожу. Мерзкое юркое существо карабкалось по ее телу, Прекрасная отчаянно завертелась, пытаясь сбросить его с себя, но оно ловко вскарабкалось ей на голову и безжалостно вонзило тонкие суставчатые лапы в виски перепуганной девушки, как будто стараясь добраться до ее мозга.

— А-а-а! — верещала Прекрасная, трясясь всем телом и боясь прикоснуться к голове, на которой хозяйничал жуткий магический монстр.

— Кричи, не кричи, — вкрадчиво прошелестел странный черный меховой паук, безжалостно раня Прекрасную острыми жесткими лапами, прокалывая ее голову словно спицами, отчего девушка верещала и выла от боли, — а никто тебе не поможет… никто!

Паук безжалостно вонзал в ее голову свои суставчатые ноги, и разочарованно похмыкивал. В ее памяти, в ее мозгу он не находил ни единой картинки, ни единого подтверждения тому, что именно Прекрасная танцевала танец Равновесия. Напротив — все указывало на то, что это была не она. И паук от досады рвал ее волосы, царапал лицо, нарочно причиняя боль рыдающей от страха девушке.

— Не та, — шипел он злобно. — Не та! Не избранная! Не она!

— Я не сделала ничего плохого! — вопила Прекраснейшая. Волосатый черный паук, мстя за свою неудачу, рвал ее голову все сильнее.

— Разве? — зловеще пыхтел он, стискивая коготками ее кожу, растягивая уродливо рот девушки своими отвратительными тонкими лапами. — А мне показалось, ты непокорна…

— Я покорна, покорна! — верещала Прекрасная.

— И не лжешь мне? — вкрадчиво продолжал паук.

— Нет! — заливаясь слезами, орала Прекрасная.

— Тогда ответь, ответь, ответь, — тонкие мерзкие голоса слились в один, мужской, очень знакомый, и пауки с длинными тонкими мерзкими лапами покарабкались по одежде перепуганной Прекрасной десятками. — Что ты знаешь о… принцессе, дочери бывшего Короналя?

— О принцессе, — лихорадочно повторила Прекраснейшая. Пауки резвились в ее волосах, накалывали ее кожу, взбираясь по ее телу вверх. — То, что Корональ велел ее изловить!

— Ну, и? — вкрадчиво пищали пауки на разные голоса. Они терлись о кожу девушки своими черными холодными телами, и та обмирала от омерзения и страха. — Он поймал ее?

— Он поймал ее, — скуля, подтвердила девушка. — Поймал!

— И где она теперь?

— Откуда же мне знать?! — вскричала Прекрасная.

— Не лги мне, не лги мне! Как ее зовут?

— Я не знаю, я не помню!

— А что ты помнишь?

— Она была моей прислужницей! — выла Прекрасная. — Я ее вместо себя отправила с Короналем на испытание!

— А! Так я был прав! Прав! — завизжали пауки сотнями тонких голосов. — Это она танцевала, избранная!

Прекрасная, почти потонув под жуткими черными телами, даже не сопротивляясь уже, сидела на полу. Кто знает, что сотворили бы с ней пауки, если б вдруг их мохнатые тела все разом не задрожали и не стали взрываться, одно за другим, с воплями и криками, как будто некто невидимый поливал их огненной струей или протыкал невидимыми спицами.

Прекрасная, почувствовав, что мерзкие лапы больше не трзают ее, с криков подмскочила. Отряхнув с себя мохнатые лопнувшие шкурки, она рванула веред, там, где сквозь темную магию забрезжил теплый свет. несколько шагов — и она, рыдая и крича, вввалилась в свои покои и безчувств упала на руки служанкам.