Глава 17

Кузнечик:

Хорошо, когда тебя и боятся, и уважают. Хорошо, потому что не донимают настырными вопросами. Разве что Егорка неуверенно спросил повелителя-недомерка:

— А от чего эта хворость-гриб приключается?

— Не гриб, а грипп, — пояснил Кузя. — От того, что человек в нечистые места ходит, с нечистью общается и на душе у него, аки грибы бесовские, спражнения растут-образуются, не только душепагубные, но и вредящие мирским делам. А еще кто про эту хворость выспрашивать горазд, на того она сама летит, аки птица. Будешь еще спрашивать?

Егорка струхнул и мигом превратился в покорного бутылочного джинна, что не спрашивает, а лишь ждет указаний.

Указания были просты и ясны.

***

Кузя еще с вечера сообщил тете Насте, что с утра пойдет в город по поручению бабы Васи — купить кое-что и отнести травные заказы. Между прочим, тоже семейная политика: баба Вася любила доказать, что ее статус выше невесткиного, так что, если супруга хозяина спросила бы: «Василиса Петровна, вы Кузьму со двора отослали?» — старуха бы в любом случае сказала: «Конечно, я».

Полдня у Кузьмы есть. Ну а пушкарским ребятам отпроситься еще проще. Сказали: «Нас Кузьма Николаевич позвал на заработок» — их и отпустили.

Сироткам со двора Тита отчеств не полагалось. Даже и когда вырастут, быть им Никитками, Петьками, Ивашками. Однако Кузнечик решил, что начинать большую карьеру без отчества негоже. Чтобы не путаться, взял привычное, из прежнего мира. Порасспросил пожилых лавочников, вызнал, что лет двенадцать назад проезжал Верхотурье воевода Никола, направляясь в Иркутск на место службы. Заночевал с девицей, ну так вот Кузьма Николаевич и образовался. Тем паче, судя по наведенным справкам, воевода скончался на сибирских просторах. Вот и мыкаться теперь сиротинушке.

Поначалу трое авантюристов ничем не отличались от обычных слободских парнишек, отправившихся в зимний лес за копенкой, укрытой снегами. Лошадки нет — обычное дело. Только вот сани, которые тянули Егорка и Гришатка, были укрыты рогожей.

Остановились в двух верстах от города, на дороге, что вела в Москву. Поросший ельником пригорок, неплохая точка обзора. Развернули небольшой шатер. Рядом с ним вкопали в потемневшие сугробы два столба. На одном доска, на доске — плат с намалеванным двуглавым орлом. Кстати, именно государев герб стал едва ли не главным аргументом, убедившим пушкарских сынков, что затея Кузьмы Николаича законна. Ведь нельзя же просто так державный знак повесить!

На другом столбе на доске изображалась сложная композиция: открытая шкатулка святого Пантелеймона, сам святой и небольшие фигурки исцеляемых.

И орла, и художество на тему медицины изобразил ученик иконописца — даровитый, но простоватый парень. Рисовал он за пряники, баранки, леденчики; подобно многим вдохновенным творцам, взялся за заказ без обсуждения гонорара.

— Может, хоть полушку дашь? — спросил Кузнечика, когда тот, слегка поворчав, принял просохшую мазню.

— Ради тебя самого не дам, Федотка, — ответил Кузя. — Спросит тебя тятя: откуда полушка? Ты скажешь: орла государева рисовал. Тогда у тебя беды начнутся.

Федотка был ростом с тятю, но отца боялся. А уж если дело касается государственных регалий… Получил еще баранку, но остался без полушки. Такой вот такой характер Кузнечика: если можно сэкономить, надо экономить…

Едва импровизированный КПП был готов, вот уж и добыча. Само собой, не случайная, а рассчитанная. Один из последних пушнинных обозов нынешнего сезона, с берегов Ангары. Кузя прознал о нем вчера. И постарался не попасться на глаза золотым экспедиторам. Конечно, делать нечего усталым стрельцам и подьячим, как запоминать шустрого мальца. Но после крайнего, или просто последнего, облома в прежнем мире Кузнечик предпочитал дуть на воду.

Сейчас он пытался взглянуть чужими глазами — глазами возниц — на чудную картинку. Шатер, державный флаг, еще один непонятный флаг. И верзила Гришатка, стоящий на обочине как третий столб, с бердышом («Ох, попадет нам, коли тятя узнает, что унесли», — поскуливал Егорка).

Сейчас минута самая ответственная. Главный актер — старший сын. К счастью, парень хоть и простак, но послушный суфлеру, сидящему в шатре, Кузе. И требовались от актера три-четыре реплики.

— Стой! Лекарский приказ досмотр вершит!

Психологию путешественников Кузнечик расщелкал заранее. Два дня в Верхотурье, таможенные мытарства, но также и банька с угощением. Как всегда, от воевод да приказных житья нет, как всегда, договорились, справились, отдохнули, расслабились. И тут опять препона. Будто из-за стола наевшись-напившись, а тут не в постель — на тяжкую работу.

И Кузин расчет оправдался. Мини-обоз остановился. Голова, сопровождавший груз, и подручники заворчали. Гришатка сунул под нос грамоту. Она, между прочим, обошлась Кузе дороже всего. Найти пропойцу подьячего, напоить почти до невменяемости («Ты что, малец, приказное письмо настрочить?!»). Но писарь и в состоянии зомби-сомнамбулы изобразил красочный текст с мутным содержанием. И главным смыслом: предъявитель сего власть имеет.

Путешественники вяло отнекивались, что прошли в Верхотурье все административные мытарства. Но Гришатка рявкнул, обернувшись к шатру:

— Что дрыхнете, Егорка да Кузька?! Подымайтесь, пока шкуру не выдубил!

Путники обреченно переглянулись: кто так орет, явно начальник для подчиненных. Дело серьезное.

Правда, удивились, когда из шатра появились мальчишки в стрелецких кафтанах. Но самый мелкий, для начала поклонившись Гришатке, бойко затараторил:

— Птичий грипп-хворь — она такая, что к взрослым человекам пристает, а мальцов, пока усы-борода не выклюнулись, не трогает. Потому нас, подростков-недорослей, и держат в Лекарском приказе.

Потом, не давая голове обоза вставить хоть словечко, рассказал и о незнакомом учреждении, и о незнакомой болезни. На Москве известно, что она в Китай-стране ходит, потому велено всех проверять. Под конец добавил:

— Вы можете сквозь наш караул силой пробиться. Только узнают на Москве, что вы нас ослушались, и до Сибирского приказа дойти не позволят. Возьмут за приставы, в карантин-башне полгода сидеть придется. Вы уж лучше меня, мальца, послушайте — вам хлопот меньше.

Похмельные возницы и охрана поглядели на начальника. А тот вздохнул и пустил такой печальный перемат, что шишка с елки упала.

***

Процедура оказалась простой. Сначала Кузнечик отвел в сторону начальника и спросил, сколько раз его люди бывали в банях по дороге. Тот ответил: трижды.

Потом всех остальных, от стрелецкого десятника до кучеренка, Кузиного ровесника, заводили в шатер, где Егорка задавал один и тот же вопрос: сколько раз в баню ходили? Кто-то тоже сказал, что три раза, но говорили также, что и два, и пять.

Когда опрос был окончен, Кузя сличил показания и, вздохнув, сказал голове:

— Видать, на душе у ваших человеков от гриппа грибы выросли: врут на устной сказке. Вернуться вам в город придется и ждать гонца из Москвы.

Начальник взглянул в уральское вешнее небо, явно завидуя летящему ворону. Тихо молвил:

— А можно в город не возвращаться?

Оказалось — можно. Оказалось, что, как всегда, на таможне не все меха показаны. Оказалось, что работникам Лекарского приказа будут милы также маральи панты — их обозники вообще на таможне не указали.

В итоге все обрадовались и возвеселились. Голова хотел даже угостить караул, но Кузя подтолкнул Гришатку.

— Поспешайте, православные, — велел тот. — Еще увидят вас, спросят: чего мы отпустили?

Свистнули кнуты, лошадки помчались, и обоз скрылся за снежным холмом. Проказники любовались на тяжелые свертки.

На обратном пути Кузнечик ехал на санях. По праву менеджера успешного проекта. Пусть подчиненные тащат!