Глава 5

Кузнечик:

— Кузька, душа твоя окаянная!

В помещение вошла женщина, одетая как деревенская баба. К тому же с первого взгляда Вячеслава Николаевича (или нет, уже Кузьки) ее фольклорный костюм — понева и телогрейка — давно нуждался в стирке.

Но больше всего Кузьку интересовал кнут в ее правой руке. И если он ждал, что баба, как и девчонка, просто попросит его встать, то ошибся.

Р-раз — и тонкие ручонки не сдержали эрзац-одеяльце.

Два-с — крепкий удар.

— Ой-й-й-й!

Кузя на миг стал Славкой: вспомнил студенческие приключения в гопских районах. И мудрость: когда ты упал и побои неотвратимы, принимай позу эмбриона.

Увы, она была не рассчитана на защиту от этого гнусного предмета. Новый взмах кнута — и Кузя получил удар по выпяченному месту. Да-да, по которому не получал со школьных лет. Пятый класс, мама обнаружила пачку сигарет, и бедняга не смог убедить ее, что курит сестренка-детсадовка. Хотя долго пытался.

— Ай-й-й-й! Не на…!

Опять свист. И Кузя сквозь истошный крик все же сумел подумать: если бы его в пятом классе лупцевали не ремнем, а этим предметом, то он даже и не начал бы курить во взрослом возрасте.

А еще понял: встать придется.

— Что, лядин сын, думал, без Титыча забалуешь? — наконец-то произнесла баба. — Оделся и во двор!

Было так больно, что Кузе захотелось отнести свой копчик на рентген. Но баба стояла рядом, с кнутом, и не было сомнений, что промедление привело бы к новым сеансам альтернативной физиотерапии.

Хорошо хоть одеваться было недолго. Кузя поднял одеяло, сброшенное на пол, накинул на плечи, уже в качестве шубы, и даже сразу попал в рукава. Заодно понял, что спал в штанах и какой-то рубахе. От боли даже вспомнил, что ее называют «армяк».

Пол не просто холодил — обжигал босые ноги. Но Кузя разглядел неказистые, бесформенные какие-то валенки, а на них — портянки. Не успел вспомнить давние армейские сборы, как руки сами взяли процесс в свои руки и более-менее пристойно обмотали ноги дырявыми тряпками.

Кузя сунул ступни в валенки, сразу осознав: те не просто разношенные, а наследство от кого-то явно постарше. На бегу точно свалятся, но если не заставят кроссы бегать, то, может, и удержатся.

Хотя откуда знать, какие мучения полагаются в аду плутоватому Вячеславу Николаевичу? Еще явится черт с таким же кнутом и велит пробежать марафон.

К счастью, никакой дополнительной нечистой силы не явилось. Просто тетка Настя стояла рядом, поигрывая кнутом. Потом щелкнула и показала на дверь.

Кузя устремился туда, как птиц-письмоносец, выпущенный из темного ящика. Выбежал во двор. И столкнулся с мешком, плывущим навстречу.

Донеслась ругань. Кузя разглядел в полутьмах мальчонку, согнувшегося под огромным грузом. Пропустил, вышел под темное небо. Ощутил, что под крышей, в убогой спальне, был не холод, а терпимая прохлада.

Во дворе царила почти темень, но все же он разглядел сани с мешками. Бородатый мужик наваливал столь же большущую ношу на девчонку-подростка — верно, ту, что пыталась его разбудить. Учитывая последующее явление тети Насти с кнутом, действовала она из лучших побуждений.

Девчонка согнулась, но понесла.

— Чего встал столбом, Кузька? Подхватывай!

Командовал еще один мальчишка, стоявший у саней. Сам он подхватывать не спешил. Но Кузя, верней, некоторые части его тела хорошо помнили, к чему привело недавнее ослушание. Шагнул к саням, подставился под мешок. Подумал: или попал в страну супердетей, а сам будет раздавлен грузом, или…

Оказался второй вариант. Мешок был набит сеном. Неудобно, да, но хребтина не треснет. Углядел, куда ушла девчонка, потащился следом.

Пару раз все же чуть не упал. Стукнулся об углы и стены, получив порцию ругачек. Но дошел до точки складирования, сбросил мешок, пошел за девчонкой следом. Заметил, что в процесс вовлечен третий такелажник — парень чуть младше девчонки.

Когда на Кузю навьючили третий, последний мешок, удалось определить функцию парнишки-торопилы, стоявшего возле саней.

— Сколько насчитал, Лексеюшка? — спросила тетя Настя мягким материнским тоном.

— Десять по два да шесть.

Услышал возражения мужика, что мешков десять по три, но баба признала верным счет мальчишки.

Больше об углы Кузя не бился. Чтобы совсем не утонуть в бездне отчаяния, принялся думать. Во-первых, почему сено в мешках, а не в копнах? Во-вторых, почему привезли его впотьмах? Лишь на краешке неба нашлась небольшая просветленность. Может, эта разгрузка из тех операций, что лучше делать под покровом темноты?

Конечно, в такой ситуации следовало бы разобраться в более важных вещах. Но мелочей не бывает.

Кузя дотащил последний мешок и был награжден призовой работой — подавал мешки взрослому трудяге, тот ссыпал сено на сеновал.

Потом появилась тетя Настя и велела поспешить на кухню, чтоб не остаться без завтрака.

Шанс на это был — остальной народ заканчивал трапезу, причем все хлебали из одного котелка. Когда Кузя несмело сел на иссохшуюся лавку, наевшаяся девчонка протянула деревянную ложку. Он обтер грязной ветошью и стал черпать ячменную кашу. Конкурентом оказался тот же мужик с сеновала — обладатель большой, а главное, длинной ложки. Пару раз замахивался, мол, не мешай наесться вволю, не то по лбу двину!

Никогда прежде Вячеслав Николаевич не ел с таким аппетитом и отвращением одновременно. Кроме крупы, в каше скромно присутствовало снятое молоко, а вот песок и камни — нескромно. Плюс продукт обладал одиозной диетичностью: малосоленый и без малейшего присутствия сахара. Если бы пробу такой каши набрали в контейнер в его больнице и отнесли в Роспотребнадзор, то посадили бы без всякого мухлежа со справками.

Единственным дополнением к каше стала краюшка черного хлеба. Вообще-то, ощутимо пахло недавней выпечкой, но это был явный черствяк. Да еще кружка с кислым рыжим квасом, сваренным без малейшего участия сахара.

Пока Кузя прокашливался от шибанутого кваса, мужик выскреб кашу. Но и жалкие донные пригарки возбуждали аппетит.

— Ложку сломаешь — взгрею! Руками будешь есть до Пасхи! — крикнула тетя Настя. — Ступай во двор, вымой, чтоб не спал в следующий раз!

Девчонка — Кузя уже узнал, что ее зовут Машка, — протянула ветошь и деревянные скребки. Плеснула горячей воды из котла и проводила с котелком во двор. Но тут ее отвлекли на другую работу.

Бедному Кузе пришлось приняться за такой черный труд, каким лет пятьдесят не занимался. Хныкать, но самого себя поторапливать. Понимая: вода скоро остынет, если не замерзнет, и придется тереть по ледяному.

***

Может быть, ему следовало сесть в тюрьму? Уйти живым из своего кабинета с оперативниками, получить срок, провести на общем режиме восемь, а то и шесть лет? Тоже не радость, но хотя бы баланда посолена, а чай с сахаром. И работа привычными инструментами.

Эта малодушная мысль не раз посетила беднягу и в тот день, и в последующие. Увы, ничего не сделаешь. Надо принимать данность: он умер и очнулся в теле пацана лет двенадцати, живущего во времена правления царя Петра, первого по номеру. Никакими преобразованиями пока не пахнет — ни табака, ни кофе. Вот так ирония судьбы! А еще он вспомнил, как в прежнем мире над стариками насмехался. Не иначе наказание прилетело.

Уже скоро Кузя выяснил, что город, в котором он очутился, именуется Верхотурье. В школьных учебниках про него не написано, но совсем не Тмутаракань — главный таможенный пункт между Сибирью и европейской Россией. Вот что внутренние таможни потом отменят — это Вячеслав Николаевич помнил, благодаря дочке, будущей таможеннице. Но пока не отменили.

Так что не самая глушь, скорее, стратегически бойкое место. Зато конкретные условия — хуже некуда.

Увы, Кузя оказался домочадцем хозяина постоялого двора Тита Григорьевича, богатого купчика, бравшего на воспитание сирот. За это благодеяние — ненормированный рабочий день, когда побоев больше, чем еды. И переходная одежда, верней обноски.

Как-то и без того Кузя считал, что в прошлом жизнь была не сахар. Но все же вспоминался лозунг «Все лучшее — детям». И самое обидное, он отчасти исполнялся — по отношению к хозяйскому сыну Алексею, который считал ночное сено. Лешка был избавлен от тяжелых работ и надзирал над сверстниками, так еще и доносил. Вот он-то пил молоко, ел кашу со сметаной, посасывал леденчики. Однажды на глазах Кузи Машка еле выпросила у него почти невидимый остаток. Ну а остальным — каша с конопляным маслом даже не в постные дни и щи с требухой.

Леденец-то ладно. Но как утерпеть, когда с кухни постоянно доносятся мясные запахи?

***

Однажды Кузя не выдержал. Было последнее воскресенье перед Масленицей — прощание с мясом до Пасхи. У хозяина гости — поп, двое купцов и пушкарский голова, начальник артиллерии местного кремля.

Хозяйка, в очередной раз цыкнув на сироток, отнесла в горницу блюдо с жареной бараниной. Удалилась — не дело бабам сидеть на мужском пиру. А позже разобрала мужнин рык и велела Машке отнести квашеной капусты — закончилась.

— Кузя, отнеси, — попросила девчонка. — Пушкарь меня щипать любит.

Вообще-то Маша была не противная, даже иногда его жалела и помогала советами. Кузя взял большущую деревянную миску и смог не споткнуться на пороге. И что еще важнее, поставить на стол, не задев чарки.

Надо убираться. Но запах жаркого…

И тут родилась идея:

— Тит Григорьевич, я на днях байку забавную слышал про подьячего.

Все на миг замерли: малец уста отверз. А потом взревели — давай!

А почему? Потому как Кузя не раз слышал от гостей, что от подьячих нет житья. Ненавидимая социальная группа. Про нее любая потешка — в кассу.

— Такое было дело, — начал он отчетливо и неторопливо, — пришел домой подьячий, а жена его со стрельцом в постели. Подьячий его бить хотел, стрелец горазд был силой, сам отшвырнул подьячишку, как дохлого пса. Достал…

Кузя хотел сказать «мел». Но понял: в школе слушатели не учились.

— Взял уголек печной, начертил межу на полу, молвил: «Хоть раз зайдешь за межу — пришибу насмерть». И опять с бабой кувыркаться. Потом ушел. Глядит жена, а подьячий смеется. «Дурак стрелец, не видел, как я два раза за межу стопу поставил».

Собутыльники захлебнулись хохотом. А поп одобрительно махнул мальцу рукой — «дерзай, чадо», когда Кузя взял ломоть хлеба, еще быстрей положил на него большой кус баранины и удалился.

Первая победа в этом мире.