Глава 7

Кузнечик:

Так началась борьба Кузи. Продуманная, расчетливая, неторопливая. За место в этом страшном и непривычном мире. Место, которое обеспечило бы, хоть частично, привычный комфорт. По еде, одежде, удобной постели. Ну и статусу. Чтоб не баловать себя утешалкой: спасибо, на этот раз только поругали, не побили.

Поначалу, конечно, тосковал, даже приходилось скрывать слезы. Что поделать, сознание взрослое, а тело детское. Гормональный фон, куда его девать?

Из словаря прежнего мира постоянно всплывало выражение «стадия принятия». Еще не отплакался, как она наступила. Кузя ощутил себя пассажиром уже подзабытого самолета: поднялся по трапу, дверь закрылась, и не вернешься — уже идет разбег по полосе. Только вперед. И самое трудное: полет начат в статусе пассажира, но надо перейти в статус штурмана.

Увы, главный козырь Вячеслава Николаевича пока оставался невостребованным. Прошлое не нуждалось в медицинских познаниях. По крайней мере, из уст отрока. Пусть несчастный не был любителем истории, но знал, что отрок — это вежливое сокращение от «заткнись, мальчик». И тем паче в таких важных вопросах, как индивидуальное и семейное здравоохранение. О том, как лечить, знают старые бабки вроде Василисы Петровны, матери Тита Григорьича, и еще банщики. Да в Москве есть Аптекарский приказ с докторами.

Но он был не бабкой и тем паче не доктором-иноземцем.

Поэтому решил до поры со своими знаниями не вылезать. И лишь втирался ко взрослым как малолетний мастер разговорного жанра. Вспоминал анекдоты, частушки, байки, продумывал заранее, чтобы не смутить выпивох — хозяина и гостей — непонятной терминологией. Например, «попали три матро… нет, лучше морехода на остров, и тут им колдун встретился…». Кузя сообразил по обрывкам бесед, что такая тема зайдет: на постоялом дворе гостевали путники, что плавали по Байкалу и Охотскому морю.

Так что рассказал грубый анекдот про три желания-хотения, причем третье — со ржавым якорем. Тит Григорьич, хоть и заржал громче любого коня в своей конюшне, хотел по шее врезать за похабство. Но бойкий на язык малец тотчас на колени встал перед попом:

— Отпустите, отец Илья, грех сквернословия, а еще упоминание греха содомского, всеми святыми отцами осуждаемого.

Поп хохотал и благословил весельчака, чарку из пальцев не выпуская. Даже пролил на затылок горькую настойку — повод к новому хохоту. Тут уж по шее никак.

Спрашивали, откуда таких баек да прибауток набрался? Отвечал: с торга. Туда Кузя иногда наведывался с Никиткой, сиротой-ровесником. Машке не выйти, ей всегда работу находили.

Вообще-то, и отрокам полагалось куковать дома, ожидая ненормированной трудовой нагрузки. Но здесь было что-то вроде лотереи. Иногда мальчишки проводили на базаре и ледяных горках часа три, а тетя Настя на пороге только ругалась. А иногда прилетало проклятым кнутом, если отлучка длилась меньше часа.

Кузя вздыхал, почесывался. Больно! Но торг того стоил. Прежде всего, источник питания. Воровать пацаны боялись, ну, как боялись? Уцепить с транзитного воза мороженую рыбу, прохудить мешок с кедровыми шишками и потом подбирать — так еще можно. Проезжий возница ругнется и подстегнет сивку. На местных торговцев не покушались — город маленький, все всех помнят. Просто клянчили.

— Ох, сироты болезные, — вздыхала бабка-калачница. — Ох, Тит, рябой ирод, заморил вас!

И совала какой-нибудь съедобный неликвид. Вот и сходили не зря.

А еще на торгу было интересно просто гулять и глазеть. На диковинные товары, что везли из Сибири в европейскую Россию. Не только меха, но и китайскую посуду, ткани, загадочные снадобья. Хоть и до Урала, и за Уралом — все Россия, но здесь таможня, надо платить пошлину. Нередко платили частью товара, который тут же шел в продажу.

Кузя скоро узнал, что с Китаем пока никакого мирного договора. Но когда война мешала торговле? Ну а если товар не купить, его можно отнять. И кое-что из этих трофеев — шелка, фарфор, снадобья — попадалось на торгу.

А еще на базаре Кузя встречал своих элитных сверстников — воеводских детей. От других детишек, да и взрослых, слышал, что старший, Васька, смышлен не по годам и горазд на разные выдумки. Например, недавно изготовил чудо-лампу, яркий светильник.

«Забавное направление технической мысли у воеводского сынка», — подумал Кузя. Если бы ему в этом мире дали комнату без щелей и сбалансированную кормежку да не гоняли на работу с рассвета до после заката, он бы не то что лампу — электрогенератор смастрячил. Даже завидно стало.

Ладно, Кузя согласился бы на жизнь хотя бы в режиме хозяйского Лешки. Работа легкая и чистая, так еще его грамоте учат, а он ленится. Учит поп, непоследовательно и нерегулярно. Посидит, погоняет по грамоте, обзовет дубиной и пойдет водку пить с отцом.

Пару раз Кузя заглядывал в закуток, где на полке хранилась немудреная учебная принадлежность — вощана́я доска с воткнутым писалом. Бумага дорогая, а тут написал и стер.

В любом случае тогда, на торгу, Кузя проводил равнодушным взглядом мелкое сопровождение вундеркинда Васьки — братишку и сестру. Опять отметил социальное неравенство, но все же порадовался. Хоть воеводской дочке дозволено шастать по базару, а не проводить часы за рукоделием. Но и ее выпускают редко — издали заметил, как она зависает у прилавков, глазеет на товары. Причем не только на ткани и украшалки-висюльки, но и на все подряд.

Кузя слышал, будто воеводские дети купили у странного немца-врача некое «чертово яблоко». Догадался: картофель. Наверное, девчонка решила поиграть в колдунью и на кого-то навести порчу картофельной кожурой.

Потом торговке рассказали, что стрельцы увели немца на воеводский двор. Магия не сработала, что ли? Или воеводские дети и правда решили, что картофель — яблоко, и съели сырым, с последствиями для младых желудков?

Чего гадать? Как консультанта-педиатра его не пригласили. Да и немца не казнили — о таком бы неделю в городе судачили.

***

Торг оказался полезен не только для легендирования происхождения баек, но и для более важного: заявки на полезность.

В тот вечер Кузя опять отирался у заманчивого стола, ждал, когда позволят выступить с частушкой или байкой. Но хозяину и гостям было не до потешек. Они увлеклись коммерческим спором.

У Настасьи Ивановны умер брат-бобыль, оставил наследство — мельницу. Но не ей одной, а еще двум сестрам, за разными мужьями. Велел продать и разделить. И не на три части, а учесть, сколько у каждой сестры детей. Тит Григорьич готовил «скаску» — официальное заявление в воеводскую избу, чтобы истребовать свою долю. Но для этого надо долю подсчитать и вписать в заявление обоснованные данные. Если рассчитать неверно, суд может отказать.

Кстати, Кузя недавно сам приложил руку к таким опасениям. Верней, язык. Рассказал басенку, как двое тягались в суде и принесли судье по три собольи шкурки каждый. Потом истец еще и куницу добавил, но судья ее вернул, сказав: «Рассужу по закону, по правде, по совести». Вот и хотел Тит Григорьич, чтобы к иску не можно было придраться.

Хозяин и друзья-гости ругались, пересчитывали. А Кузька уже давно подсчитал. Подготовился. И когда в охрипшем разговоре наступила пауза, подал голос:

— Тит Григорьевич, я подсчет сделал. Вам надо два рубля три алтына истребовать.

Гости удивились, потребовали доказательств. И Кузя торжественно водрузил на стол, ближе к свече, Лешкину вощаницу. И стал царапать на ней арабские цифры. К счастью, поп подтвердил, что такие существуют и ими считать на письме проще, чем буквами.

Долго чиркал, стирал, опять чертил, ждал крепкого леща по немытому затылку. Но настоял на своем. Убедил.

— Где ж такого набрался, малец? — спросил Тит Григорьич.

— На торгу, у сына зодчего, что в Иркутск ехал крепость строить, — соврал Кузька.

— Садись-ка выпей да закуси, — велел хозяин. — Потом посмотрю, чего тебе еще дать подсчитать. И Лешке в счете поможешь.

Сивуха, честно говоря, была гадостной, да и не дело спаивать малолеток. Но Кузя решил не апеллировать к законам далекого будущего, а просто выпить за новую победу.