Глава 81

Служанки проводили меня обратно в покои и заперли. Мне принесли обед, потом ужин, и каждый раз я вздрагивала, представляя, что в открытую дверь войдут стражники. Наступил вечер. Сумерки густыми фиолетовыми чернилами заливали комнату, но зажигать светильники мне не хотелось.

Я сидела возле узкого окна, закрытого кованой решёткой. Прохладный воздух касался разгорячённой кожи, но не приносил облегчения. Внизу, в саду, стрекотали цикады, вдалеке кричала птица, слышался приглушённый смех. Всё-таки я жива. И нахожусь здесь, в покоях, а не в темнице. Значит ли это, что мои слова достигли цели? Что в душе Джамшида всё ещё тлеет уголёк совести? Я вспомнила его взгляд, растерянный, почти детский, в то мгновение, когда мне пришлось напомнить ему о братстве.

Однако мою интуицию было не так легко усыпить. Нельзя расслабляться. Есть ещё Махд-и-Муаззама. Мать принца не из тех, кто сдаётся просто так. Она как скорпион, затаившийся под камнем, выжидая момент для смертельного удара. И словно в подтверждение моих тревожных мыслей, тишину нарушил едва слышимый звук. В замке повернулся ключ. Я спрыгнула с подоконника и спряталась в самый тёмный угол. Сейчас не то время, когда могли принести воду или еду.

Дверь отворилась, и на пороге вырос силуэт. Он был таким большим, что заслонил собой тусклый свет из коридора. Вне всякого сомнения, этот человек пришёл не для разговоров.

Я вжалась в стену, понимая, что всё равно буду обнаружена. Мужчина двигался удивительно тихо для своих габаритов. Он, словно огромный зверь, крадущийся к жертве, направился прямиком к кровати. Ночной гость склонился над ней, но тут же замер. После чего медленно выпрямился. Он понял, что ложе было пусто.

Я подняла дрожащую руку к волосам и нащупала холодный металл длинной золотой канты*. Резко выдернув её из прически, я почувствовала, как прохладная волна волос рассыпается по плечам. В холодной и ясной от адреналина голове пронеслась пугающая догадка. Если бы Джамшид решил меня казнить, сюда бы вошла стража.

Значит, принц здесь ни при чём.

Мой взгляд, привыкший к полумраку, следил за замершим гигантом. Махд-и-Муаззама…Только она могла пойти на такое.

Тем временем гигант медленно повернул голову, сканируя тёмные углы комнаты.

В тишине раздался странный, леденящий душу звук: резкий, глубокий вдох. Он принюхивался, вычисляя меня почти звериным чутьем. А потом мужчина сделал шаг в мою сторону. Один… второй... Я не стала ждать, когда он меня схватит, и сама шагнула навстречу. Вложив всю свою ярость, всё отчаяние, я с силой вонзила золотую иглу в предплечье гиганта, метя в незащищенную плоть выше кожаного наруча. Страшный посланец глухо зарычал, схватив мою руку.

Я билась отчаянно. Царапала его, пыталась ударить коленом, извивалась, как дикая кошка. Но это было всё равно, что сражаться со скалой. Гигант даже не пошатнулся.

— Тихо, — прохрипел он, после чего заломил мне руки за спину. Его огромная ладонь накрыла моё лицо. Она перекрыла воздух, вдавливая крик обратно в горло.

Я пыталась вдохнуть, но лёгкие горели огнем. Перед глазами поплыли красные круги, и силы покинули меня. Ноги подкосились, и я провалилась в вязкую тьму.

Очнулась я от холода, который забирался под одежду, сводя мышцы судорогой. Медленно открыв глаза, попыталась сфокусировать взгляд. В слабом свете масляной лампы виднелись стены из грубо обработанного камня, покрытые бурыми разводами плесени. Капли влаги стекали по ним, образуя маленькие ручейки, которые исчезали в неровностях и трещинах. Я сделала попытку пошевелиться. Тело одеревенело, голова была тяжёлая как камень. С нежностью погладив живот, я огляделась. С потолка свисали железные крюки, предназначавшиеся для туш животных. В стенах темнели ниши, где, вероятно, когда-то хранился лёд. Ещё во дворце Арсалана я узнала, что его доставляли с Гималаев. Пока его довозили, половина таяла. Но то, что оставалось, ценилось на вес золота. Так значит, меня бросили в ледник?

Я внимательнее присмотрелась к нишам. По идее, они должны были быть чистыми, выстланными свежей соломой… Здесь же из трещин пробивались бледные, похожие на щупальца, корни каких-то растений. В углах не было водостоков для отвода талой воды. Похоже, они давно забились грязью и мусором. На одном из крюков, висящем прямо над моей головой, я заметила обрывок истлевшей веревки, почерневшей от времени.

Значит, этот ледник заброшен уже много лет. Забытое место, о котором, скорее всего, не помнили даже слуги…

Опираясь на скользкую стену, я поднялась на ноги. Голова еще кружилась, а низ живота отозвался тянущей болью. Превозмогая слабость, я сделала первый шаг. Дверь нашлась быстро — массивный прямоугольник, обшитый потемневшим от сырости железом. Я толкнула её плечом, зная наперёд, что это бесполезно. А потом начала обходить помещение по периметру. Ничего… Подняв глаза к потолку, я увидела узкую отдушину — единственный источник воздуха. Она была слишком высоко: не достать даже рукой, и слишком узка для взрослого человека. Из отдушины в лицо ударила пыльца водяных брызг. Я жадно вдохнула. Дождь… Наверху идёт дождь…

Мне не выбраться отсюда. Оставалось лишь ждать своей участи, надеясь на чудесное спасение.

Я нашла угол, который казался чуть суше остальных, и, опустившись на корточки, обхватила себя руками. Пальцы скользнули по шёлку платья… Такая красивая и бесполезная ткань, которая холодила кожу, как змеиная чешуя… Глаза закрылись сами собой. Сознание начало медленно соскальзывать в липкую тревожную бездну. Тяжёлое забытьё, где реальность перемешивалась с кошмарами. Мне чудилось, будто стены ледника сжимаются вокруг меня, грозя раздавить. Я вздрагивала от каждого звука: будь это осыпавшийся камень или крыса, пробежавшая мимо. И каждый раз, когда я выныривала из полудрёмы, реальность обрушивалась на меня новым витком холода…

* * *

На закрытом балконе, устланном мягкими коврами, пахло влажной свежестью вечернего сада. По резным решёткам уютной колыбельной стучал дождь.

Махд-и-Муаззама не спеша поднесла к губам маленькую пиалу. На её лице играла едва заметная торжествующая улыбка. Морщинки в уголках глаз разгладились, а взгляд был ленивым и довольным. Перед ней на низком столике стоял серебряный чайник. Рядом на блюде золотились горячие бакерхани* и лежала, как россыпь янтарных камней, горка фиников, начиненных грецкими орехами.

Поставив пиалу, Махд-и-Муаззама изящным жестом взяла из шкатулки аккуратно свёрнутый лист бетеля, внутри которого была спрятана смесь из извести, ореха арека и ароматных специй. Великая Госпожа медленно положила этот свёрток в рот, и через мгновение её губы окрасились в тёмный, почти кровавый оттенок. Женщина прикрыла глаза, смакуя пряный, терпкий вкус.

— Сестра, у тебя такое довольное лицо. Не поделишься своей радостью? — Гюльбахар, сидевшая напротив, внимательно наблюдала за ней, кутаясь в тёплую шаль.

— Конечно, — Махд-и-Муаззама взглянула на сестру. — Всё идёт, как нужно. Вскоре случится то, чего я так долго ждала: мой сын встанет во главе империи. После того как Аллах заберёт душу этой проклятой раджпутки, обратного пути не будет.

Гюльбахар вздрогнула, её взгляд стал настороженным:

— Что с ней?

— Я приказала Рустаму спрятать эту дочь шайтана в заброшенном леднике, — Махд-и-Муаззама усмехнулась. — Как только гонец от Джамшида отправится в стан Арсалана, я прикажу убить его бегум. Война станет неизбежной. У Джамшида не останется выбора, кроме как сражаться до конца, чтобы спасти свою голову от мести брата. А то мой сын совсем размяк. Стал поддаваться этой жалкой немужественной слабости, предаваясь воспоминаниям о «священном братстве».

Братство — это сказка для детей, Гюльбахар. В борьбе за трон выживает лишь тот, кто способен вырвать сердце даже у самого близкого…

— Но ведь так нельзя, сестра... Зачем ты это делаешь? — голос Гюльбахар дрогнул и сорвался на шёпот. — Остановись, пока не поздно! Побойся гнева Всевышнего. Пролить кровь невинной женщины, носящей дитя под сердцем... Это грех, который ляжет проклятием на весь наш род! Аллах видит каждое твоё движение, и Его кара будет страшнее любой войны!

Махд-и-Муаззама медленно повернула голову и раздражённо процедила:

— А ты не лезь туда, куда тебя не просят. Твоё скудное воображение не способно охватить величие моих замыслов. Знай своё место, Гюльбахар. Сиди молча и не пытайся измерять мои поступки своей трусостью. Будь моей тенью, как ты была ею всегда. Смиренно следуй за мной, и тогда золотой дождь из щедрот моего сына прольётся и на тебя. Но если ты ещё раз посмеешь встать у меня на пути со своими проповедями...

Гюльбахар на мгновение онемела. Её круглое лицо пошло красными пятнами. Она вдруг вскочила с расшитых подушек, едва не опрокинув пиалу с чаем.

— Да подавись ты своими щедротами! Я сыта ими по горло! Всю жизнь я выслушивала твои ядовитые речи и смотрела, как ты капля за каплей травишь всё живое вокруг себя!

Махд-и-Муаззама от неожиданности выронила финик, который поднесла ко рту. Её глаза округлились, а лицо исказилось в гневной гримасе:

— Что?! Да как ты смеешь со мной так разговаривать?! С матерью падишаха!

Гюльбахар не отступила ни на шаг. Напротив, её пухлый палец почти коснулся носа сестры:

— Не с матерью падишаха я разговариваю, а со старой сварливой перечницей, которая перепутала свои интриги с волей Аллаха! Ты не Махд-и-Муаззама, ты — высохшая саранча в золотой парче!

Всегда казавшаяся медлительной и мягкой, Гюльбахар вдруг бросилась на сестру и сбила её с ног. Женщины покатились по полу. Послышался треск рвущегося шёлка. Секунда — и Гюльбахар уже сидела верхом на Махд-и-Муаззаме, прижав её царственные локти к ковру своими коленями.

— Слезь с меня, безумная! — прохрипела Махд-и-Муаззама, чья изысканная причёска превратилась в воронье гнездо. — Я велю тебя казнить! Я тебя...

— Молчи уже! — рявкнула Гюльбахар и, недолго думая, схватила со стола огромную, липкую от сиропа бакерхани и с силой запихнула её прямо в открытый рот сестры, прерывая поток угроз.

Великая Госпожа отчаянно засучила ногами, пытаясь сбросить с себя Гюльбахар. В порыве ярости она сделала такой резкий и мощный рывок всем телом, что её собственные силы сыграли с ней злую шутку. Украшенная остатками жемчужных нитей и тяжёлой золотой заколкой голова Махд-и-Муаззамы с глухим стуком встретилась с твёрдым мраморным полом. Удар едва смягчил персидский ковёр. Глаза матери падишаха на мгновение сошлись у переносицы, а потом она обмякла. При этом бакерхани так и остался торчать из её рта, сочась сиропом на тщательно напудренный подбородок.

Тяжело дыша, Гюльбахар потыкала сестру пальцем в плечо.

— Эй! Ты жива?

Ответа не последовало.

Махд-и-Муаззама лишь тихо и как-то совсем не по-царски свистнула носом.

— Ну, вот и славно, — сестра сползла на ковёр, вытирая пот со лба. — Теперь хоть в доме тишина настала…

В глазах маленькой женщины блеснул огонь решимости. Теперь ей нужно было действовать быстро, пока Великая Госпожа не пришла в себя.

___________________________

* Канта - традиционная восточная шпилька или заколка для волос. Часто она была массивной, из золота или серебра и служила не только украшением, но и помогала удерживать тяжёлые прически или накидки.

* Бакерхани — традиционная восточная лепёшка (популярная в Индии, Бангладеш и Пакистане), плотная и слоистая. Её часто готовят с добавлением топленого масла (гхи), сахара или сиропа, что делает её очень сытной и липкой. В некоторых регионах она считается деликатесом и подается к чаю во время важных приемов.

*Бетель (пан) — это традиционная жевательная смесь, глубоко укоренившаяся в культуре Индии, Пакистана и Юго-Восточной Азии. Описывать, как могольская госпожа жует бетель, всё равно, что описывать, как англичанин пьет чай или курит трубку.

Это этнографическая деталь, подчеркивающая колорит эпохи. Это не запрещённое вещество. Бетель не входит в список наркотических средств или психотропных веществ, запрещенных на территории РФ. Орех арека (основа бетеля) обладает легким стимулирующим эффектом (как крепкий кофе или табак), но он легален.