42

— Не бросит! Не надейся, теперь ты один. — Оскал новенького в полутьме выглядит устрашающим, такого вау-эффекта, что сразу понимаю, позерничает.

Красуется перед свитой, очки зарабатывает, значит всё-таки боится, что сбегут. Как необдуманно пойти на дело с предавшими, пусть они и хотят реабилитироваться.

На одного напасть скопом… сомнительная, конечно, реабилитация. Но сейчас мне пофиг, на место усталости пришла злость, которую я всё это время за разговорами подавлял.

Которая копилась не только день, гребаную неделю! С того момента, как отец решил проучить или…как он там сказал Багировым, провести воспитательную беседу.

Хорошо, что вспомнил. Поможет представить на их месте родственничка.

И не завидую я вам, пацаны. Самое время поворачивать оглобли, мне-то не страшно, мне-то не впервой одному против отары овечек. Новенький пейнтбол что ли не помнит.

— Да он уже дал по штанам. — Заржали за спиной. И все за ним.

Ладно, дам шанс. Достаю из заднего кармана телефон.

— Ментам-понтам надумал звонить? Так не успеют, сейчас твоя партия, Соло. — Огрызнулся новенький своим мерзко-строгим голоском, но пальчиком своим ребятишкам махнул.

Ну так, надо полагать, на всякий случай, чтоб телефон подрезали..

— Мне подмога не нужна, сам могу хакнуть счета ваших родаков. — Говорю как между прочим, на движения позади всё так же не оборачиваюсь. Но они прекращаются, замирают.

— Чистой воды блеф. — Ещё и зевает специально, скучающе.

Ну-ну, новенький! Чего-то ты лишка телека пересмотрел.

— Именно поэтому я всё про тебя и твою свиту знаю? — Откровенно смеюсь. Не, ну мальки как они есть.

Вижу, как напрягается, из тени выходят ещё двое и на лицах такое вселенское непонимание, а потом осознание. Прям искра, буря, безумие. Шпана молодая, но не удалая.

Но раззадоривать не нужно, нарываться раньше времени — тоже, ведь я ещё не знаю, сколько их там за спиной. Пятак к слову пришелся, вдруг их больше.

— Это уголовка, а ты у нас не повязан. Так что харош заливать.

Открываю на телефоне переписку и зачитываю им, как они честной компанией меня выслеживали. Читаю впервые, иначе бы так легко не поймали, но семейные дела были важнее, поэтому сейчас приходится делать вид, что про замануху знал заранее.

— Э, это чё такое? — Один подходит к новенькому и толкает его в плечо. — Ты чё знал, что Эндшпиль нас обрабатывает?

Новенький нахмурился и давай смотреть на меня, будто я у него песочницу отжал да не одну. Ууу… Детский сад наш тормозок, наш девиз: «Педальки вниз». А, может, лучше пар выпустить, чем вот это нытье слушать? И зачем только решил закосить под крутого.

Уже давно бы был у деда.

— Так, всё! Надоели! День — дрянь, давайте нападайте уже, хоть злость не профукаю, будет, кому впаять.

Убираю телефон в задний карман, показывая готовность на всё, даже если это всё вдруг будет перочинное.

— Не-не, я пас. Сольёт переписку, и батя мне бубенцы открутит. Я сваливаю.

Первый пошёл, точнее ушёл. За спиной опять наметились шевеления, на этот раз я оборачиваюсь, чтоб персональное приглашение вручить, а то стоят, ждут своего Черномора.

— Давай. — И чувствую, как глаза против воли наливаются яростью.

Да, мне нужны эти груши.

Но пацаны попятились. Догонять не стал, пусть уматывают, всё равно ещё свидимся, как никак один лицей.

И свита реально дала дёру, солдаты оставили своего командира. Дед бы за такое меня повесил, но это у меня дед военный, а у них бизнесмен на бизнесмене, спрессованные деловой репутацией. Да и отцы не далеко ушли. Впрочем, в этом с моим похожи.

— Ну? — Спрашиваю новенького. — Один на один?

Вскидываю бровь, теперь самое время поглумиться.

— Думаешь, мне слабо? — И смотрит затравленно, хоть по сторонам не озирается и то ладно, будем принимать за авторитетного.

— Думаю.

— А ты весь такой крутой? Непобедимый?

— Так ты проверь.

И этот ненормальный с якобы лучшей реакцией во всём нашем городе кидается на меня. Вспыльчивый, обиженный, отмороженный, но хлюпик.

Одно моё движение, и новенький уже целует асфальт, брыкаясь, как лук на разогретой сковородке.

— Отпусти, паскуда. Отпусти, ***!!!

Слабак.

Отпускаю и ухожу. Не оборачиваюсь. Знаю, что не пойдет следом, не настолько уж тупой. Хотя нет предела человеческой глупости, и никогда не стоит недооценивать это вражеское оружие.

Но спрашивается, чего пристал ко мне. Требований нет, угроз тоже, разве что территорию отвоевывает. Но тоже: как-то гаденько, нечисто. Короче, псевдо-отвоевывает, больше метит.

Думает, что тогда огрели не за что? Как бы не так, мы с пацанами всё предельно ясно озвучили и не один раз. Нет же, опять в золото целится. Пофиг на него. На них. Если самим от себя не противно, не мне тут тонуть из-за мальков.

Я почти прошёл арку, как вырастает ещё одна тень. Из неоткуда.

Другая, четкая, яркая. Сильная.

— Чайник давно вскипел.

Дед! Черт, напугал ведь.

— Ты здесь был? Видел? — Спрашиваю, хотя ответ и так уже знаю.

— Ты подпустил со спины четырёх. — Отчитывает мой личный полковник.

— Всё было под контролем, дед! Они ж все слабенькие, пугливые. Я их знаю.

Хмурится, не понравилась моя отмазка. Разворачивается и уходит. Следую за ним, еле как нагоняю. Шаг деда будь здоров: шагай верстой!

— Да, теряю хватку. Запустил себя. — Признаюсь и каюсь.

Но вплоть до квартиры мы молчим. Выяснять отношения на улице дед никогда не станет. Всё в себе, но зато дома уж точно пропесочит по всем фронтам.

— Что с матерью? — Спрашивает, как только закрывается дверь.

— Всё то же…

— Совсем замордовала пацана. — Дед покачал головой, не одобряя. — Переезжаешь ко мне!

Безапелляционность полковника граничит с сумасбродством, знает ведь, что не могу оставить мать, совсем без меня пропадет.

— Дед, я у неё один.

— У неё есть муж, ради которого она поменяла имя, бросила семью и нещадно губит сына. Моего наследника! — Идёт на кухню.

Следую за ним.

— Но она же болеет… — Начинаю, но под сердитым взглядом деда сбиваюсь.

— Чем она болеет? Воспаленной ревностью?

— Выпадает из реальности…

— Ах, да, воспаленным воображением. Сначала довела себя подозрениями, слежками, додумками, потом всех вокруг извела. — Говоря всё это, дед накрыл на стол, налил чай и пододвинул ко мне сушки. — А ты таскаешься за ней, ищешь по всему городу!

— Дед! — Нет, у всего же есть предел, что он черту-то переходит.

— Молчать! Я что тебе когда-то высказывал это?

— Нет…

— Так вот и не суши тут свои зубы! — И как посмотрит. — Анимацию эту свою ради неё освоил? Освоил. В хакеры из-за неё заделался? Заделался. За собственным отцом следил? Следил. В клуб его повадился? Повадился. На учёбу начхал? Начхал. С дедом встречаешься тайком? Тайком.

Разошёлся он не на шутку. Что-то и правда нечего возразить. Одни риторические.

— И долго ты ещё будешь поводырём разгуливать? — Под дых.

Спасибо за чай, в горло теперь не лезет. А слова, наоборот, застревают.

— Она моя мама, дед…

— Она твоя Салтычиха!

— Дед!

— Не дедкай! Я уже двадцать пять лет дед. И что теперь. Один вон внук ретировался и живёт себе в удовольствие. Учится, гранты выигрывает, стажировки всякие. А ты-то что здесь подвис? Ведь уже давно не любишь её.

— Люблю!

— Не спорь! Не любишь, жалеешь, коришь, всё чего-то узнать пытаешься. Но не любишь! Отца ненавидишь, мать презираешь, что это за семья-то у вас такая!

— Не презираю…

— А скоро и до этого дойдёт. Уже не уважаешь, вижу, чувствую. Хочешь любить и уважать, но не можешь уже. И себя грызешь за неправильные чувства. — Смотрит на меня внимательно, не выдерживаю, отвожу взгляд. — Что, не прав я?

— Не прав. — Упрямо возражаю, нельзя поддаваться, нельзя!

— Ну, ну! У меня не это ваше ДеЛи, но и здесь честность есть кому защищать! — Сердится ещё больше, гнев его теперь и меня касается.

Ещё какое-то время сидим в тишине. Дед пьет чай, ядрёный и терпкий, с пятью ложками сахара. Каждый думает о своём. И как тут смотреть на проблему одинаково.

Никак!

Может, он и прав, может, все мишени выбиты. Может, всё это может. И люблю я его безмерно, и уважаю, но обсуждать маму… Нет, нельзя. Не положено сор из семьи выносить.

— Чего пришел-то? Чать не из-за матери одной. Она небось и не знает опять? — Посмотрел с грустным лукавством, болезненным таким, обиженным.

Да, не знает. Опять, снова. Не за чем ей знать, они уже лет восемь не общаются. Как имя она поменяла, так и всё — отрезало. Дед не принял. Сказал, не по обычаям, против совести: не простил. Только Марина про нас с дедом и знает, но не болтает лишнего, маму бережет.

— Напортачил я. — Признаю и признаюсь.

Он прав, наверное, пришел не из-за мамы и даже не из-за Марины…

— С девушкой? — Голос деда меняется, становится мягче.

Все-таки как он умеет брать себя в руки, ну и выправка! С детства восхищаюсь и о такой мечтаю. Когда уже получится, как у него. Когда же?

— С одноклассницей.

— Если несерьезно, предлагай поддержку. Если серьезно — защиту.

Лаконично и прицельно, а мне бы расшифровочку. Как скажет, так и сиди, отгадывай.

— А я не знаю, серьезно или как…

— Спроси. Язык тебе на что.

— Вот так взять и спросить?

— А что телиться? Всё равно не знаешь, что у неё на уме и как она переживает. Женское вне нашей власти. — Устало потер лоб рукой, на время расправляя свои многочисленные морщины.

— А если мне не важно, что она думает и как переживает?

— Ты мне тут не пудрись! Так и скажи ей, что не важно тебе. Или честный только у меня на кухне?

— У тебя всё так просто… — Не принимаю его вызов, всё равно не вывезу, дед и в словесном бою силен.

— Не беги от ответственности, и у тебя всё будет просто! — Отпил чаю и продолжил. — Вот там, где не нужно, голову в песок, а как родителей лесом послать — так это мы растерянные. Ладно, что обиняками говоришь. Как напортачил-то?

— Она маму помогла найти, потом так ею восхищалась, а я… Поступил подло, вывалил на неё за всех терпил мира. Чёрт!

Дед серьёзно посмотрел на меня, а потом спросил:

— На Лилю похожа?

— Очень…

— Ясно, сам-то поди и не помнишь, когда в последний раз матерью восхищался, а тут выискалась с восторгом в глазах и с добром в сердце.

Не в бровь, а в глаз, дед. Но ему об этом умолчу.

— У неё получилось вывести маму в реальность, представляешь!

— Вывести в реальность… Брось при мне эти слова! Она здоровее и реальнее нас с тобой! А однокласснице своей скажи правду, как есть. Так и так, принял за всемирное зло зря, все люди разные, терпение — тоже труд. Ну и сам там сориентируешься, не маленький. — Поднялся из-за стола, чтобы убрать бокал в мойку.

— Хорошо, завтра тогда и скажу. Спасибо, дед! Реально полегчало.

— Реально полегчало… — Спародировал меня. — Тоже мне, понабрался! Это ещё не реально. На неделю едешь к Петру на полигон, полосы препятствий обновили, опробуешь, оценишь, пока он более-менее свободен.

— Дед, нет, я не могу, у меня…

— Понос, запор или ветрянка? — Насмешливым тоном перебил он.

— Дед, я правда не… Я маму не предупредил!

— Ничего, сама поймет. Может, пореже выпадать из реальности будет и мне в кое-то веки позвонит.

— Дед…

— Не обсуждается. Мой посуду и спать. Завтра рано вставать.

Целая неделя! Твою дивизию!