81

— Ты знаешь, какой вчера был день? — Вдруг спрашивает Оля.

Мы сидим на полу, прижавшись спиной к стене. Чистого стекла осталось ровно в этом углу, когда мы это поняли как-то разом выдохлись. В ход действительно пошли все метательные, даже не представляю, сколько на это часов угрохали, зато…

Выговорились, да. Правда за собственными выкриками, эмоциями, обидами я не слышала, что говорит Оля. Выговориться-то выговорились, а вот услышали ли друг друга, поняли ли…

Но легче стало. Точно, как будто вычистили всю грязь, даже ту, что прилипла на стенки, не желая пропадать.

Какой день? Начинаю вспоминать, какие вообще сейчас числа идут. Событий слишком много, навалились и закрыли собой все даты.

Так, так. Ох…

Резко поворачиваюсь направо, чтобы увидеть Олю. Вчера был её день рождения. Её совершеннолетие!

— С прошедшим тебя! Я забыла, прости…

— Ничего страшного. Не ты одна забыла. — Горькая улыбка, до краев полная тоски и сдавившей усталости. Усталости от всего.

— Родители! — Понимающе хмыкаю я.

Чему я удивляюсь? Они могут и забыть, тем более ещё я им вчера масла в огонь подлила.

— Я думала, вы готовите мне сюрприз, весь день ждала.

Мы не первый раз забываем про День рождения Оли. Стыдно, мне очень стыдно сейчас за всех. Мы такие все эгоисты. Оля не любит этот день, ведь восемнадцать лет назад он забрал другую жизнь, родную, любившую, но не залюбленную в ответ. Жизнь мамы.

Оля ненавидит этот день. Но! Но если мы забываем — значит мы признаем её ненависть, одобряем её? Значит мы виним Олю в смерти?

Первый раз, когда мы забыли, было как раз четыре года назад. Если сейчас все начать вспоминать, то… То это случилось намного раньше до всех несчастий, которые свалились на голову нам с мамой. Намного раньше.

У всего есть причина. Да, Мия, у всего, тебя же учил этому папа, почему ты забыла, почему… Спокойствие бывает разным, ненависть тоже!

— Наверное, ты всегда имела право мучить меня. — Отвечаю спустя время, отвечаю шёпотом.

Но мы сидим плечо к плечу, между нами впервые только стекло. Впервые мы так близко. И в таком спокойствии.

— Знаешь, почему я сегодня всё рассказала? — Оля повернулась и посмотрела прямо мне в глаза.

Тогда я думала, что её прижали, рассекретили, что она испугалась и решила признаться во всём прежде, чем Тузов опять что-нибудь наплетет. Но сейчас…

— Вчера вечером я спустилась на кухню, свет едва горел, дверь была приоткрыта. Варя и Марсель тихо сидели и разговаривали. Марсель рассказывал ей, как узнал о тебе, об Амире. Как не выдержал и вместо серьезного разговора избил Тузова.

Я поддалась вперёд, почти уперевшись лбом в стекло. Что? Натюрморту Амир обязан нашему Марселю Павловичу?!

— Да-да, Мий. Наш высеченный из стали не сдержался и настругал пацана, который посмел тебя обидеть. Варя тоже офигела. Руслане Амирка конечно же ничего не рассказал, ну ты понимаешь.

Да-а, мы-то знаем, как Тузов умеет выборочно делиться правдой. Да там и Руслана может многое додумать сама, этому в принципе я тоже не удивлюсь. За сыновей стреляет в упор.

— Оль, не нужно подставлять Марселя Павловича, не рассказывай отцу, пожалуйста. — Я вспомнила про Ульяну, про давнишнюю подставу Вари, и испугалась.

— Он рассказал ещё кое-что. Тузов, чтобы его поменьше побили, решил сдать «заказчика» своего появления и твоей травли.

Понимаю, почему Оля не отвечает на мою просьбу.

Амир наговорил на неё Марселю Павловичу. Моему верному защитнику, который побольше многих знает, какой жестокой и беспощадной бывает Ольга.

— В этом весь он.

— Марсель ему не поверил. И Варя сказала, что я бы на такое никогда не пошла. — Поднимает руку и указательным пальцем упирается в стекло прямо около моего лба. — Они поверили в меня! Они, вечные твои защитнички, тайные твои заступники.

Стучит пальцем всё сильнее.

— Ты ведь не сдашь Марселя Павловича?

— Ты так ничего и не поняла. Не расслышала. — Вымученно ухмыляется.

— Я не привыкла с тобой откровенничать, уж простите! — В свою очередь фыркаю, будет она меня тут пристыжать. Вот ещё!

— Смотрю, ты не горишь желанием отсюда выбраться? — Насмешливо и иронично изгибает бровь, как может только она.

— А ты всё мне высказала? Во всём обвинила? Давай уж тут, сразу, чтобы потом опять в каком-нибудь туалете не встретиться. Или следующий ход будет от Тузова?

— Не знаю, я ему не служка и не дружка. Не нужно на меня всех собак спускать. Запястье — мой зехер. Но якобы твоё сообщение на меня вешать не надо. Если б ты меня знала, давно бы поняла, что я и к половине тузовского отношения не имею.

— Как же! — Не скрываю скептицизма.

Конечно, не имеет.

— Знаешь, Оля, у меня тоже семейка не сахар и жизнь не мёд, но я тебя никогда так не гнобила. Несоразмерно как-то за равнодушие так отрываться, не думаешь?

Сложно ей было, судьба жестокая. Всё понимаю, что многое сама я допустила тоже осознаю, но вот так взять и забыть, взять и отпустить… Одними метательными, наверное, не обойтись.

— Вы забыли про мой День рождения! — Выдавливает сквозь зубы.

— Ты выставила меня суицидницей! — В долгу не остаюсь, чувствую, как опять закипаю изнутри.

Похоже сейчас и этого чистого островка не останется, на столе у меня как раз затесались последние два шара с краской.

— Ты верила, что это я скинула бомбу в виде видео!

— Ты отдала видео Тузову, он скинул его всему классу!

— Ты сама доверилась Амиру и отдала ему оригинал!

— Но это ТЫ потом скинула ему видео! — Я перехожу на крик. Неужели она не понимает, какой маховик тогда запустила.

— Да я тогда не знала, что у вас произошло. Мне Витька сказал, что Амиру грозит серьезное наказание, а с послужным списком их отца тем более! Всё зависело от меня, я не могла не помочь!

— Помогла?! Довольна?!

— Конечно! Мне же по приколу четыре года жить с призраками!

— Что?

— Ты заметила, что твоя мама ожила только тогда, когда узнала о беременности? Ты вообще заметила, какой мрак у нас был все эти гребаных четыре года?! Кому я это сейчас кричала? Ты совсем меня не слышала?

— Не слышала! Я, если ты не заметила, кричала тебе в ответ!

— А вот в этом вся ты! В панцирь и отлично, и по сторонам смотреть не нужно!

— Да что ты знаешь о сторонах, на которые я смотрю?

— А ты о моих много знаешь?

Мы одновременно вскакиваем с пола. Снова летят снаряды, снова гремят все слои стекла. Снова кричим, ругаемся, обвиняем.

Сколько бы это продолжалось в этот раз, не знаю. К счастью, силы человека всё-таки небезграничны. Мы опять выдыхаемся. И на этот раз с чувством полнейшего освобождения — признания, что существует и другая правда, и другое мнение.

И они тоже могут быть правильными.

— Неужели! — Со звуком дверного замка появляется и полковник. — Пятый час пошёл.

Я его не вижу, он зашёл со стороны Оли. Живого места у стекла уже нет, цветастое, цветное. Запачканное обидами, зато выстоявшее. Кое-где даже ножи торчат, ага.

Отпирает дверь и спустя мгновение я уже стою около Ольги.

Она смотрит на меня, я на неё. И такое странное чувство, мне совсем не хочется её придушить. И плохого желать тоже не хочется.

— Слышимость здесь отличная, только не всегда друг друга слышно, да? — Прерывает наш зрительный контакт Мансур. — Да и видно не всегда.

— Да уж! Наглядно. Спасибо! — Отзывается Оля.

— Тогда пошли, посмотрите на пацанов.

И вот что-то в этой фразе так настораживает.

Это что-то становится понятным уже очень скоро. У обоих изрезаны руки, сбиты костяшки. Лица опухшие, с характерными ссадинами. Видимо, они тоже с пользой провели время.

Да-а, прежними уж точно не выйдет. Никто!