Глава 22

Сенькина грудь тяжело вздымалась из-за участившегося дыхания, что было заметно даже под курткой. Мне так хотелось его обнять, успокоить, прижать… в конце концов, упасть на колени и молить о прощении. Вот только я сама не верила в то, что такое можно простить.

— То есть, — сдавленно проговорил Арсений, — ты ушла потому, что решила, что чуть не убила меня?!

В конце его голос едва заметно дрогнул.

— Отчасти, — говорить было тяжело, но я каким-то чудом извлекала из себя звуки. — Я в целом не справилась с ситуацией и подвергла тебя опасности.

— Но это же фигня! — вдруг сорвался он. — Ну подумаешь, лекарство перепутала, ты же не специально!

— Арсений, я не об этом…

— Не путала она никаких лекарств, — Игорь появился, как всегда, неожиданно, стоя на нижней ступеньке и пристальным взглядом рассматривая нас с сыном. Я вопросительно подняла бровь, и он пояснил: — У тебя свет в квартире долго не зажигался, вот я и решил проверить.

Он поднялся к нам, остановившись всего лишь в метре от того места, где мы сидели, и, оперевшись о поручень, повторил:

— Не было никакого перепутанного антибиотика.

— Но… — напряглась, полагая, что он просто пытается оправдать меня в глазах сына.

— Он тогда на нафтизин среагировал. Пара лишних капель плюс индивидуальная реакция, и пожалуйста — нафтизиновое отравление. Маленькие дети очень остро на такое реагируют.

Услышанное не сразу дошло до моего сознания, я упорно пыталась соотнести одно с другим, но у меня никак не выходило. Как это я не травила Сеню?!

Испуганно коснулась кончиками пальцев собственных губ.

— Почему ты мне этого раньше не сказал?

— Потому что даже предположить не мог, что ты вобьёшь себе в голову всю эту фигню.

— А почему я ещё, по-твоему, решила уйти?!

— Ты тогда сказала, что тебе надоела такая жизнь и что ты мечтала совсем о другом.

С шумом втянув воздух в лёгкие, я запустила руки в волосы и с силой сжала виски.

— Это была обида на то, что ты накричал на меня в больнице, — едва не плача, подняла на Игоря свой болезненный взгляд.

— Я не должен был тебе говорить всего этого. Но эмоции взяли верх, да и страх за Сеню не отпускал до последнего. Ты же знаешь, меня… триггерит на этой почве, и в голове только самый страшный сценарий проигрывался. Если бы я только мог…

Понимающе кивнула головой.

— Это не имеет значения. Антибиотик или нафтизин… Я не смогла совладать в целом с эмоциями и сломалась под напором обстоятельств, что простить в разы сложнее.

— Что простить? — подал голос Сенька, подскакивая на ноги. — Что вы себе за столько лет обид понапридумывали?

— Нет, но… — я тоже медленно начала подниматься на ноги. Оказывается, что я всё это время надеялась на то, что он меня поймёт. Но становилось только хуже. — Я не умела быть с кем-то, жить, любить…

— Мы оба были не готовы.

— Это всего лишь отмазки! — топнул ногой Сеня. — Ты же остался, ты же не ушёл.

Игорь виновато опустил голову, будто это его сейчас осуждали за что-то. Моя рука дрожала, но я всё же попыталась коснуться Сеньки.

— Не трогай меня, — отскочил он в сторону. — Пожалуйста. Я… я не знаю, как это всё… понять.

Слова били посильнее любой пощёчины.

— Я-то думал, что у тебя была ПРИЧИНА! Что тебе было плохо со мной или что-то ещё… А ты просто струсила!

Не знаю, как устояла на ногах, но мир дрогнул и вновь пошёл трещинами.

— Арсений! — рыкнул на него Игорь, но сын опять не услышал, начав быстро спускаться вниз.

Ключевский поймал его за рукав, из-за чего оба покачнулись на ступеньках.

— Пусти!

— Нет! Куда я тебя отпущу?!

— Отпусти! Я внизу буду!

— Нет.

Они впились друг в друга взглядами, значение которых я так и не поняла, но в итоге Игорь сдался первым, разжав пальцы.

— Чтобы у машины был.

Арсений не ответил, начав быстро-быстро спускаться по ступеням. Когда его силуэт скрылся меж лестничных пролётов, Игорь сделал шаг вперёд.

— Лесь, он…

— Прав.

Ключевский попытался обнять меня, но я отступила назад, покачав головой:

— Иди к нему.

— Но…

— Игорь! Иди к нашему сыну! Ты ему сейчас нужен как никогда. Арсений — это… главное.

Мужчина, только недавно успевший вновь стать моим, кивнул, вынужденно соглашаясь со мной.

— Я позвоню тебе.

Прикрыла веки в знак согласия. Игорь начал спускаться вниз, а потом резко повернул назад и всё-таки обнял меня, коснувшись губами моего виска.

— Мы с этим справимся.

* * *

Игорь

Уходить было не просто, словно с кровью отрывая себя от Олеси, я спускался по ступеням. Собственное бессилие и страх за них обоих действовал на меня угнетающе. С одной стороны была Леся, которая только-только начала принимать своё прошлое, а с другой стороны — сын, чьё мировоззрение за этот вечер заметно пошатнулось. А в центре этого хаоса был я, не имеющий ни малейшего понятия, как собрать всё обратно.

Арсений, как и обещал, стоял возле автомобиля, с головой спрятавшись в ворот куртки и упорно пряча от меня лицо. Разблокировал двери, он нырнул на пассажирское сиденье. Я же чуть помедлил, разрываясь между необходимостью поддержать сына и страхом оставить любимую женщину одну. Но она была права, Арсений — главное.

Усевшись за руль и пристегнув ремень, я не спешил трогаться с места. Атмосфера в салоне нагнеталась с каждым нашим вздохом.

— Сынок, — позвал я Сеньку.

Он не откликнулся. Но я всё равно решил сказать то, что уже давно должен был донести до него.

— Понимаешь, у каждого человека есть свой предел прочности. И когда этот предел заканчивается… человек совершает такие поступки, о которых потом обязательно начинает жалеть.

— Пап, не надо философии.

— Надо. Потому что это не философия, а жизнь. Если тебе интересно, то я тоже однажды был на пределе.

— Когда… она ушла?

— Нет, раньше. Когда… мой первый ребёнок не выжил, а его мать ушла от меня. Я долго восстанавливался и в какой-то момент решил для себя, что жить без душевных привязанностей куда проще.

— А это тут причём?

— При том, что, обезопасив себя, я невольно поставил под удар Олесю. Ей нужна была поддержка и любовь. Мне казалось, что я даю ей это всё. Но я заблуждался.

— Это не оправдывает её.

— Не оправдывает. Но тем не менее. Она тогда была сама как большой ребёнок, а я оставил её одну.

— На время.

— Этого оказалось достаточно. Необязательно уезжать куда-то физически, я не смог показать ей, насколько сам нуждаюсь в ней.

Арсений замолчал, что-то пристально рассматривая на приборной доске, его руки усиленно скользили по бёдрам, вверх-вниз. Я не торопил его, давая возможность принять услышанное, и тут он сорвался.

— Пап, она ушла от меня… нас, — простонал и разревелся, абсолютно по-детски, болезненно сморщив личико и размазывая сопли-слёзы по нему.

Я тут же отстегнулся и всем корпусом развернулся к нему, прижимая сына к плечу. Сдавленные рыдания так и рвались из него, я гладил его по волосам и представлял, как впитываю в себя всю его боль.

— Пап, ну как же так…

— Не ищи в этом смысла. Случилось то, что случилось. Прошлое на то и прошлое, чтобы оставаться позади. Ты же сам хотел найти свою… маму. И ты нашёл её, ты дал всем нам шанс, и это очень благородно. Я говорил тебе, как тобой горжусь? Нет? Тогда говорю — ты моя самая главная гордость. Ты сделал очень смелый шаг, на который я сам так и не смог отважиться.

Сенька всхлипнул совсем жалостливо.

— И теперь всё испортил.

— Ничего ты не испортил.

— Но я ей сказал такое… Она теперь… никогда не простит.

— Она любит тебя. Всегда любила. А любовь, если она настоящая, учит прощению.

— А как же ваша история?

— Наша история о том, к чему приводит отсутствие любви к себе. Ибо простить самого себя — самое сложное.

Сын послушно кивнул головой, немного приходя в себя.

— И что теперь?

— А теперь мы поедем домой и попытаемся выспаться. А потом на свежую голову решим, как нам жить дальше.

* * *

Олеся

До этого дня я вряд ли знала, что такое настоящее горе, наивно полагая, что все эти годы тосковала по Сеньке по-настоящему. Нифига. Ни один день до этого не мог сравниться с тем, что я испытывала сейчас. Когда-то я боялась, что он, став взрослым, и не вспомнит обо мне. Но теперь я знала, что нет ничего страшнее, чем осознание той боли, что ты причинил собственному ребёнку, помноженное на разочарование от потери призрачного счастья иметь возможность видеть, как он растёт и радуется жизни.

Я лежала на постели, прижимая к себе Жужу, взбудораженную моим настроением. Она металась по кровати, принимаясь то лизать моё лицо, то протяжно выть. Вот и ещё один ребёнок, травмированный мной.

Ближе к утру пришло сообщение от Игоря: «Мы дома. Арсений в порядке, он справляется».

Я: «Спасибо».

Игорь: «Я люблю тебя. Слышишь?».

Я: «Слышу. И я тебя. Люблю».

Игорь: «Хочешь, я приеду к тебе?».

Я: «Хочу. Но не приезжай. Не оставляй его одного, пожалуйста».

Игорь: «Тут Макаровы, Слава взял его в оборот. Так что я могу вырваться на час. Он поймёт. Не хочу, чтобы ты одна была».

Я: «Мне спокойней, когда он с тобой. К тому же ты уже сделал всё, чтобы я не была одна. Жужа бдит».

Игорь: «Спи тогда».

Я: «Хорошо».

Успокоить это меня не успокоило, но, по крайней мере, дышать стало заметно легче. Сын дома. С отцом. В безопасности. И он справляется…12727c

* * *

Следующий день прошёл как-то смазанно. Звонила Алиска, поделиться новостями о поездке к матери, ну и заодно проверить, насколько я в порядке. И если первое у неё прошло вполне удачно, то проверка моего состояния провалилась на корню.

— Вот и оставляй тебя после этого одну, — печально вздохнула сестра. — Хочешь, я приеду к тебе?

— Спасибо, но нет. Я справляюсь…

Ведь если Сеня справляется, значит, и я смогу.

Она немного помолчала, явно не зная, что сказать, зато я вдруг огорошила нас обеих своей просьбой:

— Алис, спроси у мамы… могу ли я как-нибудь к ней приехать?

Фёдорова по ту сторону телефона поперхнулась и переспросила:

— Ты уверена?

— Да, пришло время учиться прощать.

* * *

На календаре была суббота, а значит, вечером меня ждал эфир. Самым желанным сейчас было забиться в уголок своей квартиры и не выходить. Но я больше не могла позволить себе быть эгоисткой, у меня имелись обязанности, в том числе и перед коллегами, поэтому, собрав волю в кулак и кое-как замазав круги под глазами, я поехала на студию, зачем-то прихватив с собой Жужалицу.

— Ты будешь спать, хорошо? И во всём слушаться Соню. А я пока попробую сделать так, чтобы меня не уволили и мне было чем кормить тебя и дальше.

Жужа-Пенелопа довольно гавкнула вслух, вызвав на моих губах слабую улыбку — первую за весь день.

— Хреново выглядишь, — заключила Соня, встретив меня в коридоре радиостанции.

— Чувствую себя примерно так же.

— Эфир-то сможешь вести?

— Можно подумать, мне впервой.

— Ну смотри, только не потеряйся, прямой эфир этого не прощает.

Как назло, тема сегодняшней передачи была про мечты.

— А как думаете вы, — несла я всё, что шло на ум, — должны ли наши мечты сбываться? Или они как путеводная звезда — нужны для того, чтобы мы к чему-нибудь стремились? Если вам есть чем поделиться, то скорее звоните нам в студию и расскажите свою историю. А сейчас мы с вами послушаем красивейшую композицию о любви.

И всё-таки решение прийти на работу оказалось верным. Необходимость всё время держать себя в тонусе и сочинять что-то позитивное здорово отвлекала от сердечной боли. Пока по радиоволнам крутился очередной трек, я разглядывала номер Игоря, борясь с желанием написать ему.

Песня подошла к концу, и я защебетала в микрофон:

— Итак, с вами вновь передача «Бодрой ночи» и я, ваша любимая Олеся Бодрова. Пока наш телефон молчит, мне бы хотелось поделиться с вами своей историей. Когда я была подростком, мне казалось, что самое главное — это успех. Не в смысле популярности. А как показатель того, чего ты добился. Мне хотелось расширить границы своего мира, прыгнуть выше головы. Такая вот мечта. Не отрицаю, что это действительно важно, самореализация и всё такое. Но тогда, много лет назад, я не учла одного: успех — это ничто, если тебе не с кем его разделить, если никто не сможет понять твоего счастья, а тебе… а тебе попросту некому адресовать свои победы.

— Звонок, — просигналила мне Соня в наушник.

— И у нас наконец-то есть первый дозвонившийся! Здравствуйте, представьтесь, пожалуйста.

— Меня зовут Арсений, и… И я просто хочу сказать, что мы с папой любим тебя. И ждём. Всегда.