44. Богдан

— Богдан…? — раздается из динамика растерянно и неверяще, таким еще робким голоском — ну, просто обнять и сжимать, пока не задохнется от моего «умиления».

Меня начинает корежить. К чему сей цирк, будто не продуманка до мозга костей, а пугливая, невинная бэмби, не ясно.

Слегка притихший было вулкан злости вновь разгорается с новой силой, и я понимаю, что прилететь поторопился. Но теперь уж что?

— Где ты? — спрашиваю, как можно нейтральней и смотрю на вошедшего в салон джета начальника охраны, раздающего какие-то указания прилетевшей со мной команде.

— Бо, там толпа репортеров, — сообщает мне ассистент, на что остается только тяжело вздохнуть.

Не было печали, как говорится, а теперь я вдруг всем срочно понадобился. Приглашения посыпались рекой — только успевай уворачиваться. Дядя Сэми, конечно же, такой шанс упускать не собирался, и уже организовал целый тур по всяким шоу, подкастам, интервью и прочей херне. Рекламные контракты тоже не заставили себя ждать. Начиная от топовой спортивной экипировки и трусов Кальвин Кляйн до тачек, и прочего люкса. Так что следующие полгода до боя мне предстоит жаркая пора. Настолько, что я теперь не знаю, как свободно передвигаться без охраны.

— Я дома, — отвечает меж тем дроля, вызывая у меня удивление и в то же время какое-то неясное беспокойство. Обычно дома ее не застать, а тут уже какой раз…

— Ты нормально себя чувствуешь? — уточняю, зная впрочем, что бесполезная затея. Даже харкая кровью, Лариса будет говорить, что облилась вином.

— Да, все хорошо, — прилетает тихий ответ и следом сдавленное. — Как ты?

У меня неконтролируемо дергается мускул на щеке, и раздражение накатывает девятым валом.

— Будь дома, в течении часа подъеду, — цежу сквозь зубы, невероятным усилием воли сдерживая клокочущее в глотке желание высказать накипевшее за эти дни дерьмо.

Я не сомневаюсь, что Лариса сожалеет и чувствует себя виноватой, но лучше бы она беспокоилась, когда проворачивала свои делишки за моей спиной, а не сейчас, когда уже все случилось.

Не дожидаясь ее ответа, обрываю звонок. В это мгновение мне плевать даже, если Денис будет дома. Хватит с меня этих игр. Я не какой-то пиздюк и ноунейм, чтобы меня прятали за семью замками.

Натянув солнцезащитные очки, а следом капюшон черной толстовки, даю команде знак, что готов выдвигаться. Начальник охраны проводит быстрый инструктаж, как вести себя во время давки репортеров и фанатов.

Мне все еще с трудом верится, что произошедшее вызвало у общественности такой ажиотаж, однако, стоит миновать в окружении охраны, команды и сотрудников аэропорта расстояние до терминала, как на меня обрушивается гвалт вспышек, криков и такое количество людей, что осознать свою новую реальность приходится моментально.

Зажатый со всех сторон папарацци и совершенно невменяемыми лицами слетевших с катушек фанатов, я опускаю голову, как можно ниже и стараюсь размеренно дышать.

Такая давка, что мороз по шкуре, того и гляди клаустрофобию схватишь. Остается надеяться, что это безумие обойдется без жертв. Дурка полнейшая!

Я не первый день в индустрии, но одно дело дать автограф у дверей какого-нибудь клуба или пожать мимоходом руку фанату, пока бежишь до своей тачки, и совсем другое — когда тебя щемят со всех сторон, крича наперебой пожелания, скандируя дифирамбы и задавая тупые вопросы.

Мне пытаются впихнуть какие-то журналы на подпись, футболки, даже гребанные стринги, кто-то хватает за толстовку в надежде сорвать капюшон. Едва держусь, чтобы «не испортить имидж» и раздраженно не скинуть наглые грабли. К счастью, охрана оперативно вмешивается, после чего сильнее смыкается вокруг меня и действует грубее, расчищая путь. Мои бодигарды буквально отшвыривают людей с дороги, отчего те падают и их потом топчут.

Сказать, что я охреневаю со всего происходящего — не сказать ничего, но и повлиять на этот дурдом никак не могу, кроме как поскорее убраться, чтобы бедолагам так сильно не рвало башни.

Кое-как добравшись до машины, скидываю капюшон и с шумом выдыхаю, ошарашено глядя на все еще беснующуюся толпу, бегущую следом за машиной.

«Бо, женись на мне!», «Разъеби Монтойю, Красавчик!», «Люблю тебя!», «Это правда, что ваша мать лежит в психушке?» — летит со всех сторон, как мусор в ураганный ветер.

— Пиздец какой-то! — резюмируют мои ребята единогласно, с чем невозможно не согласиться.

Нет, мне, конечно, изначально было ясно, что как раньше уже не будет, и строка расходов на охрану, конфиденциальность и приватность заметно подрастет, но все равно такой бум — обухом по голове.

Заехав к себе, пересаживаюсь в свою тачку и по дороге до дома дроли думаю, как теперь выстраивать наши отношения с учетом всего происходящего. Бросать ее беременную под каток моей возросшей популярности не хочется, но и мотаться из дома в дом, встречаться где-то урывками — тоже херня какая-то. Конечно, сегодняшний разговор многое решит и расставит по своим местам, но, если по-чеснаку, ничего, в сущности, эта гребанная папка не меняет. Дроля, как была, так и остается осторожненькой, скрытной шкатулкой с двойным дном, а я — все тем же влюбленным в нее долбанатом, готовым проглотить очередную дичь и даже объясниться.

Криво ухмыльнувшись, вдавливаю педаль газа в пол, но яд злости разгоняется по венам лишь сильнее.

Спрашивается на хрена мне все это надо? Сколько можно биться в закрытую дверь?

Если раньше еще держался из чистого упрямства и на вере, что дролечка не такая, ее просто понять надо, отогреть, то теперь… Что теперь? Ребенок?

Да, причина весомая в контексте данного вопроса, но только потому, что ребенок от дроли. В противном случае фундаментом для отношений он бы не стал. Конечно, быть воскресным папой — хреново, но лучше, чем папой, который не понимает, какого черта забыл рядом с чужой ему женщиной.

Ларису, наверное, тоже можно было бы окрестить чужой, но я все еще тупо и упрямо хочу верить, что своя она: родная, моя.

Втягиваю вечерний воздух, наполнений запахом шалфея, бриза и чего-то древесно-терпкого, и постепенно сбрасываю скорость. Убиться на виражах холмов мне как-то совсем не улыбается, в конце концов, у меня скоро родиться ребенок. Мне нельзя.

Правда, как подумаю, что стану папашей, хочется обо что-нибудь хорошенько приложиться, чтобы поверить, что это не сон. Как-то за всей этой беготней и форс-мажорами осмыслить новость толком не получалось.

Само собой, она делала меня счастливым, я был до блажных, неуместных улыбок рад, но только поделившись с бабулей, понял, что справляться со всем обрушившимся пиздецом получается именно благодаря тому, что дома меня ждет моя женщина и мой, пусть еще нерожденный, но какая разница, если этот ребенок — уже свершившийся факт?

Мысль о нем наполняла силой, мотивацией и надеждой, которая и сейчас не позволяла деструктиву взять меня в оборот. Правда, исключительно до момента, как парадную дверь открыла домработница.

Глаза на лоб лезут с какой напыщенностью и официозом она провожает в кабинет дроли. От лютой претенциозности начинаю ощущать себя не иначе, как на аудиенции у королевы Елизаветы.

Дроля еще такая до пизды важная, закованная в свою броню из наглухо закрытой водолазки, пиджака и брюк с острыми, идеально-выглаженными стрелками — того и гляди обрежешься, как и об ледяной взгляд поверх очков, которые она тут же снимает, стоит двери за домработницей закрыться.

Несколько долгих секунд молча, таращимся друг на друга. Куда делась робкая бэмби, я вообще не вкуриваю и, честно говоря, меня это начинает бесить.

— Что, даже не поцелуешь? — спрашиваю не без иронии и, принимая негласные правила развернувшегося спектакля, усаживаюсь напротив.

Ну, хочется дролечке повыеживаться — пусть. Говорят, у беременных баб всякие причуды бывают, а поскольку моя и до беременности особой адекватностью не страдала, то, собственно, удивляться не приходиться.

Дроля шумно вздыхает, будто это ей надо настраивать себя на восемь месяцев ебанутых выходок и, откинувшись на спинку стула, кладет ногу на ногу, нервно сцепляя в замок тонкие пальчики с идеальным маникюром.

— Думаю, это лишнее, — заявляет она чопорным тоном своей мамаши, вызывая у меня непреодолимое желание перекреститься и помолиться заодно, чтоб выгнать явно вселившегося в нее за последние пару дней беса.

— М-м, — тяну, выпятив театрально губы. — И что вдруг? Вроде бы это мне положено корчить из себя униженного и оскорбленного. Или я что-то путаю?

— Нет. Ты в своем праве, — прилетает мне абсолютно индифферентный ответ, от которого моя выдержка начинает давать не просто трещину, а тектонический, блядь, разлом.