48. Лариса

— По отклоненным звонкам разве неясно, что я не расположена к беседам и встречам? — с лету обрушиваю свое недовольство и раздражение на Монастырскую, стоит нам только выйти из машин.

Ей богу, пора нанимать охрану для дома или на пропускном пункте говорить, чтобы вообще никого не пускали, а то какой-то проходной двор.

— Очуметь! Вот это апгрейд! — будто не слыша меня, тянет Монастырская то ли пораженно, то ли восхищенно, но я меня это раздраконивает лишь сильнее. Конечно, зачем меня слушать, я же тут инсталляция.

— Мне повторить свой вопрос? — застыв в метре от подруги, складываю руки на груди и сверлю холодным взглядом ее загорелое, явно отдохнувшее где-то заграницей, лицо.

— Да нет, я и с первого раза услышала, — усмехнувшись, парирует Надя, не менее пристально оглядывая меня, — просто… ты не думала, что я тоже могу нуждаться в подруге, в ее поддержке и присутствии или только твои потребности важны?

— То есть я еще и крайняя? — вырывается у меня ошарашенный смешок. То, что меня выставят виноватой, стало неожиданностью, хотя если так вдуматься, претензия вполне резонная: последнее время я была отвратительной подругой, да и в целом, обращала внимание на себя больше, чем на окружающий мир. Так страдала, что превратилась в законченный эгоцентризм. Только моя боль имела значение, все остальное я считала поправимым. А ведь где-то сейчас как-то собирает себя по кусочкам мой любимый мальчик, которому я нанесла по-настоящему глубокую рану. Вот он имеет полное право выливать на меня тонны обвинений, требовать что-то, но Надя в контексте последней встречи… сомнительно.

— Да не делаю я тебя крайней, Лар, — тяжело вздохнув, сокрушенно произносит она. — Просто… извини меня, ладно? Ну, вот так… не подумала и выдала херню.

Она поджимает губы, и я вижу, что действительно сожалеет. Но вопрос — о чем конкретно? О том, что не смогла за меня искренне порадоваться или о том, что не получилось хотя бы промолчать?

— За что ты извиняешься? Это ведь твое мнение.

— Да никакое это не мнение, — поморщившись, отмахивается она. — Хреново просто было, завидно и все виделось в дурном свете. Понимаю, что оправдание — так себе, но как есть.

Она разводит руками, поджав губы, а потом, поясняя, и вовсе пускается в душевный стриптиз.

— Знаешь, я уже давно смирилась, что ничего и ни с кем толком не получается, во всяком случае с теми, к кому душа лежит. Убедила себя, что после тридцати пяти рассчитывать можно на хороший секс и отношения с понятными правилами, с четкими границами и чувствами, которые заканчиваются ровно там, где начинается чья-то зона комфорта. И вроде оно все правильно, удобно, но ни хрена не по-настоящему. А тут ты…

— Со своими островами, планами и охуенным мужиком? — с горькой усмешкой вспоминаю слова Богдана. Они полосует сознание, оставляя ноющую рану, сочащуюся сожалением.

Как бы я хотела вернуться в тот вечер и… просто вернуться, проживать его день за днем и никогда не знать всего того, что теперь составляет мою действительность.

Надя тем временем, засмеявшись, вновь согласно разводит руками, мол, истину глаголешь, и продолжает изливать душу, а я не могу не проникнуться.

Люблю ведь ее дурынду, да и в дружбе, как и в любых других по-настоящему близких отношениях, не бывает без сучка без задоринки. Где-то столкнуться характеры, где-то вылезет эгоизм, где-то махровое морализаторство и «хотелось, как лучше». В конце концов, все мы, порой, даем лишка, проявляем свои дурацкие настроения, заморочки, говорим лишнего. Я разве лучше?

То, что Надька не смогла тогда порадоваться за меня, так я ее сейчас вот в этот конкретный момент, когда она рассказывает, что решила дать себе и Анри еще шанс, и они провели прекрасные две недели в Монако, очень хорошо понимаю.

Не радуется мне, горько и тяжко на душе, да и завидно немного, о чем и сообщаю со смешком по дороге в дом, когда Монастырская признается, что на самом деле Анри не такой душнила и ей с ним спокойно, даже как-то надежно.

— Вот черт, надо было брать, — сокрушаюсь шутливо.

— А все, поезд уже ушел, — дразнится она и тут же добавляет. — Хотя чего тебе? Прибедняется тут еще, постыдилась бы! Молод, красив, популярен, ради тебя готов на все, хотя финт с этой Линдси я не очень поняла. Он вроде и так сейчас на пике, зачем ему пиар-роман?

По-моему, я даже вздрогнула, застыв на секунду вместе со споткнувшимся на мгновение сердцем. Эта новость была похожа на ножевое между ребер в темной подворотне. И хотя разумом я понимала, что она ожидаемая, учитывая, сколько ублюдок Сэми талдычил об этом, все равно спазм перехватывает горло, а за грудиной начинает гореть.

Все эти дни я сознательно изолировала себя от любой информации, зная, что как только услышу что-то о моем мальчике, сорвусь. Приползу на коленях в соплях и буду просить простить меня — дуру. Честно говоря, теперь, когда тиски ужаса и аффекта немного спали, и бессилие не выедает меня по крупицам, я думаю, что так и нужно сделать, хотя бы, чтобы он знал, что значил и значит для меня так много, что я готова ради его счастья и спокойствия сдохнуть в одиночестве, потерять его, отдать другой женщине, да все, что угодно, но только не причинять такую боль.

Господи, и откуда только он узнал про то, что я беременна? — сокрушаюсь в миллиардный раз за эти недели, подозревая, что без ублюдка Сэми не обошлось, хотя зачем ему так усложнять ситуацию?

Втягиваю с шумом воздух и трясущимися руками пытаюсь выудить из сумочки ключ, благо, стою спиной к Монастырской, и она не видит, как меня колошматит. Ну, или мне казалось, что не видит, потому что буквально через минуту звучит настороженный вопрос:

— У вас все нормально вообще?

— А ты, я так понимаю, за этим приехала — разузнать, что да как? — огрызаюсь, озвучивая промелькнувшую вдруг догадку и, найдя наконец, проклятый ключ, поворачиваюсь к Монастырской, которая выглядит ошеломленной.

— Вообще-то я приехала мириться, подарок вот тебе привезла, — она достает из фирменного пакета крошечные в бежево-серой гамме пинетки от Бёрберри в их классическую клетку и все... я рассыпаюсь, глядя на эту маленькую прелесть, которую никогда не наденут пухленькие ножки.

— Лар, ты чего? Плохо? — вскрикивает Надя, удерживая мое пошатнувшееся тело.

Сунув пинетки мне в сумку, она начинает материться, забирает у меня ключ и заводит в дом, причитая. — Господи, совсем прозрачная стала, в чем душа держится?! Токсикоз что ли замучал? Сейчас, подожди...

Подруга усаживает меня в столовой, вскоре приносит воды, после которой становится чуть легче.

— Получше? — сверлит меня Надя обеспокоенным взглядом и, когда киваю, с облегчением выдыхает, но уже в следующее мгновение, как у нее всегда бывает при стрессе, взрывается. — Нет, а какого черта ты разгуливаешь одна без помощницы? Твой о чем думает? Шарахнешься вот так в обморок, а рядом никого нет и все! Что вообще происходит, почему ты не на сохранении, у тебя вес критический, я это невооруженным глазом вижу!

Она еще несколько минут заливается, пока я не прерываю ее своим мертвенно-спокойным:

— Потому что ребенка больше нет.

Как и ожидалось, после моего признания Монастырская приходит в шок и ненадолго замолкает, но потом с еще большей силой обрушивает на меня град вопросов. Взвесив все, понимаю, что кота в мешке не утаишь, да и перед Надей нет смысла скрывать свою проблему, поэтому рассказываю, как есть.

На сей раз это дается проще. Без слез и рвущего на части отчаяния. Сухо, по фактам, будто и не о себе вовсе. Когда заканчиваю, воцаряется гробовая тишина, Надя оглушено оседает на стул и смотрит так, словно меня уже уложили в гроб и позвали всех попрощаться. Собственно, это одна из причин, по которой я не хочу никому ничего рассказывать.

К счастью, Монастырская быстро берет себя в руки и включает бойца. Расспрашивает все от и до: какая стадия, какой прогноз, план лечения.

— У тебя хорошие врачи? Надо все связи поднять. Я пробью по своим каналам, спрошу у Анри, может, европейских подключим. Тебя должны курировать лучшие! — бравирует она, явно не зная, как справиться с тем простым фактом, что против этой чертовой болезни человечество пока бессильно.

— Не переживай, у меня хорошая команда, они провели мне органосохраняющую операцию. Я обратилась вовремя, спасибо беременности и моему бдительному гинекологу, так что пока все идет по плану, — заверяю ее, хотя видит бог, мне на себя едва хватает сил, но сейчас в душе поселяется какой-то штиль. Возможно, это и есть то самое принятие.

Надя кивает, а потом задрожав, начинает плакать. Честно, никогда ее такой не видела.

— Нет, ну что за блядство! — прорывает ее негодованием. — Всякие твари живут себе и в ус не дуют, а тебе вот эта напасть! Да ты мухи за всю жизнь не обидела, все только терпела. И вот дотерпелась, пожалуйста! А я говорила, шли всех на хуй!

Ее голос срывается, и она тут же качает головой, видимо, осознав, что ее понесло. Втягивает с шумом воздух, и подойдя ко мне, присаживается у моих ног на корточки, заглядывая в глаза.

— Прости дуру, Лорик! Тебе и без меня хватает, чтоб я тут еще верещала. Просто… не могу… это так несправедливо! — всхлипнув, восклицает она с горечью и сжимает мою ледяную руку в своих горячих ладонях. — Все, замолкаю. Все будет хорошо, обязательно будет! Ты у меня сильная, столько всего прошла и через это пройдешь, а я буду рядом, как и всегда. Не сдавайся только! И, черт тебя дери, не молчи. Лар, ну е-мое! На операции одна, после тоже одна! Будто сирота какая-то! Ну, что ты, блин, за человек?!

— А что мне, вас еще утешать? — отшучиваюсь сквозь слезы, тронутая ее поддержкой, понимая вдруг, как мне этого все-таки не хватало.

— Ну, говорю же, я — дура, что с меня взять?! Но ты… Ты — это вообще что-то уму непостижимое. Как можно, Лар, с таким в одиночку? Ну, страшно же. Больно, да просто, блин, физически тяжело, а ты… Почему ты бережешь всех вокруг, кроме себя? Ну, ладно дети. Ты вечно над ними трясешься. Но он… Взрослый мужик. Ему двадцать пять лет вот-вот стукнет! Он в достаточно осознанном возрасте, чтобы принимать свои собственные решения. Так почему ты не оставила ему выбор? Почему ты не позволила ему просто быть любящим тебя мужчиной? Что это за мазохизм или это эгоизм и твоя гипертрофированная после Долгова гордость? Как там? Лучше оставить самой, чем дождаться, пока бросят, да?

Надя прожигает меня горящим взглядом, а я опускаю свой затравленный, потому что в ее речи безусловно есть доля истины, но в этой истине любовь к моему мальчику занимает превалирующее место. Со стороны всегда легко говорить «дай ему выбор, пусть он сам решает», но как, когда я до сих пор, будто наяву слышу надтреснутый голос, обессиленно шепчущий «Я устал… Ты не представляешь, как я устал, дроля…». Как мне от этого отмахнуться? Как забыть?

Я не хочу стать его усталостью и бременем, однако, быть той, что причинила такую боль, тоже невыносимо.

Конечно, правильнее всего — быть честной, и я почти решаюсь, но войдя после отъезда Нади в интернет, вижу свежие фото Богдана в обнимку с миниатюрной, фигуристой блондинкой на какой-то премьере, и думаю, а не поздновато ли хватилась?

Выглядит мой мальчик вполне себе довольным, расслабленным и смотрит на девочку так... словно она…

Нет-нет-нет, хватит накручивать. Это просто пиар — роман и не более. Просто игра.