6. Богдан

Да, завалился без приглашения. Да, навязался. И что? Вежливо же оформил, так что похуй.

Собравшийся, чванливый народишко, конечно, поглядывает косо. Важно надувает щеки, пыжится, корча из себя до пизды светских, на деле же — периферия с апломбом. Само собой, все при параде, расфуфыренные так, будто не на домашней вечеринке, а на приеме в Белом Доме — кринжатина лютая. Но мое мнение тут никому не вперлось, для них я в своем затрапезном, спортивном шмоте, даже ценой с чей-то домик, моветон. Впрочем, я рот топтал вписываться в местечковый цирк.

Развалившись на стуле максимально вальяжно, чтоб у дролечки окончательно подгорело, накидываю без разбора себе на тарелку всякой жратвы и тупо ем, оценивая обстановку и происходящее.

Рыжуля напротив палит так, будто я ей бабок десять лет торчу, белобрысая тетка рядом с ней качает головой и закатывает глаза, словно я не с аппетитом жру какую-то изысканную хренотень, а раскладываю дролю на этом столе времен какого-нибудь — надцатого лягушатника, чтоб ему суке усатой икалось, красномордый мужик с другой стороны от рыжули, видимо, читая мои мысли, становится еще краснее, того и гляди разрыв аорты случится у бедолаги. Я бы послал, но мне радужно похуй.

Ну, ладно, может, не радужно, и может, не похуй, просто бесит все. Сборище это тухлое, сложившаяся ситуация, а главное — дролечка со своим лягушатником.

Не знаю, почему меня так от него бесоёбит. Ревновать к этому дятлу — тупо, да я и не ревную больше, зная, что он себя дискредитировал, когда, как чмошник отсиживался в машине, дожидаясь копов, пока я нагибал дролечку над перилами террасы, тем не менее, чуть ли не рычу, глядя на этого усатого долбаната, которого упорно обхаживает подружка дроли.

Видимо, мужики с наследством в миллиард долбанатами априори быть не могут, даже если ведут себя, как чмыри. Собственно, именно поэтому их все равно зовут на домашние посиделки. И я уверен, даже, если бы у нас с Ло все было бы нормально, расклад не изменился бы и звучал примерно так: «Богдаша, иди погуляй, пока взрослые тети и дядя становятся еще взрослее».

Понимание этого цепляет до красной пелены перед глазами и желания выкинуть какую-нибудь лютейшую дичь в духе на хуй не иду, а иду в… Ага, туда, чтоб дролечка приготовилась, а главное — зарубила себе на носу, если мальчик достаточно взрослый, чтобы с ним трахаться, значит и для другого вырос, а то чет не сходится.

Хотя, когда сходилось? С первого взгляда криво-косо, но сейчас понимаю, что, похоже, сразу и намертво, хотя тогда казалось, не мой типаж.

Маленькая, тоненькая, как спичка, вся из прямых, строгих линий — раз дыхнешь и переломаешь к чертям. Оно мне надо это цоканье костей и обморожение?

Я любил чувствовать под собой сочную, горячую женщину с упругой, объемной задницей, большими сиськами и хорошим ростом. Бабы в теле недокормленного подростка меня не впирали, а милфы и подавно не моя тема, триггерившая до недавнего времени. Но она…

Она так забавно палила. Не оценивала, не заигрывала, не пыталась привлечь к себе внимание, не корчила из себя богатую, статусную суку, просто смотрела до смешного открыто и с таким восторженно-удивленным выражением, словно первый раз полуголого мужика увидела, что повеселило от души и даже умилило, когда она смутилась до румянца, который, к слову, у женщин доводилось видеть только в качестве элемента макияжа.

И нет, я не кинковал никогда на целок, и всю эту невинную блевотню, просто что-то в этой противоречивости было… Хрупкость, звенящая металлом. Недосягаемость и отстраненность, плещущиеся в горячем шоколаде глазок-бэмби. Сладкая робость юной девочки и едва заметная, но ощутимая горечь пережившей многое женщины.

Пацаны угорали над ее очевидным интересом, когда она приезжала за сыном, а я, хоть и привыкший к тому, что бабы откровенно текут ручьем при виде меня и давно не реагировал, на нее почему-то обращал внимание. Снова и снова, и снова.

Прикалывался, конечно, тоже, цеплял, а сам ловил неподдельный кайф с ее реакций, присматривался, смотрел, замечал, как чопорно поджимаются конфетно-минетные губешки, и думал, какая она, если снять с нее эту наглухо застегнутую броню, сшитую на заказ? Но тут же одергивал себя и натурально охуевал.

Какого хрена вообще? Куда несет? У нее же сын-подросток, ей где-то под сорокет, хоть и выглядит моложе, но я не в том смысле, что неликвид, просто оно мне на хрена? Зажрался что ли и на экзотику потянуло? С моим бэкграундом она самая что ни на есть, хотя казалось бы, ну старше и старше, не бабка же в самом деле, красивая женщина, ухоженная, опытная, без синтепона в голове и розовых очков, но нет. Нет и еще раз, блядь, нет.

После Агриппины с ее «творческой» ебанцой вертел я на своем восемнадцатисантиметровом всех этих без утеплителя и солнцезащитных.

До сих пор моешься и думаешь, оно смылось, наконец, хотя я Агриппину ни разу не трахал, только, если в ее вечно обдолбанный мозг, но это уже совсем другая история, которую дядя Сэми должен был хорошенько подтереть, в итоге же — мне сообщают, что из меня хотят сделать сахарную детку. И кто? Эта ледышка с глазками-оленятами!

Я сначала, конечно, долго ржал, потому что, ну, камон, кто так вообще вопросы решает, я же ей не шлюхан какой-то трехрублевый?! Да она бы меня так даже в мою голодную юность не сняла.

Агриппине потребовался год, чтобы заманить к себе в дом в качестве разнорабочего. И пусть с возрастом принципов у меня стало куда меньше, но вот статуса...

И тут назревает вопрос: тетя охуела или охуела в квадрате? Естественно, я пришел в бешенство, потому что было ощущение, будто сбылись мои подростковые страхи, и все узнали, что ровный пацан, сделавший себя сам, оказывается не такой уж ровный и не так уж и сам пришел к успеху. Плюс неожиданность. От кого-кого, а от этой недотроги я такой пошлости и циничности не ожидал. И как — то моментально все очарование схлынуло, осталась только злость и желание унизить, как, собственно, она меня своим нелепым вынюхиванием.

И не то, чтобы до нее не поступали странные предложения, просто мне было плевать на тех, кто их делает, а на нее почему-то плюнуть не получалось. Цепляло, задевало и корежило. Мне ведь она правда даже понравилась, а тут смотрел и не понимал, чем.

Сука же двуличная, явно прущаяся по ролевухе «ах, я не такая, меня не поняли, оклеветали», знал я и таких — больные на всю башку. Как только эту не распознал, не ясно. Впрочем, у нее такая мордашка: вроде бы утонченные, строгие черты лица с выразительными глазами, но, если присмотреться — чисто бельчонок: крохотный носик, глазки-пуговки, ротик миленький с пухленькими, но небольшими губами. Прелесть, словом, а вот я — сказочный долбоеб. С юности вариться в этом шкурном дерьме и чем-то там очаровываться?

Ну, что тут скажешь… Могу, умею, практикую и даже не особо расстраиваюсь по этому поводу. В конце концов, в мире огромных бабок главное от скуки не сдохнуть, а так хоть какое-то развлечение. Удовольствие, правда, сомнительное, особенно, когда детка упрямо начала доказывать, что все-таки не такая.

Спрашивается, на хрена?

И вот лучше бы не спрашивалось. Потому что, сев на эти упоротые качели просто по приколу, я не смог спрыгнуть, хотя знал их от и до, будучи однажды тем, кто раскачивал...

Наверное, бумеранг все-таки существует или я просто кретин, потому что иначе эту связь с дролей вряд ли можно объяснить.

Я должен был поставить точку в том обоссаном туалете клуба, не идти за ней, не забирать пьяную с улицы, не слушать ее историю жизни, не проникаться к ней сочувствием и не видеть в ней всю ту, очаровавшую меня, херню вместе с сокрушающей ранимостью, спрятанной за маской язвительной суки, такой знакомой мне до мертвенного озноба, на которую я в свое время с Агриппиной просто-напросто забил, пока однажды не стало слишком поздно.