53. Богдан

Спустя 3 месяца

— Сыночек, ты чего без всего? Простудишься ведь, вечера уже холодные, — обнимая меня со спины, накидывает мама свою пуховую шаль мне на плечи.

Выдохнув в сторону дым, оборачиваюсь и ловлю ласковый взгляд, который через пару секунд ломается непроизвольным дерганьем щеки.

Мама стыдливо опускает голову, пытаясь скрыть тик, отчего все сжимается в груди и начинает поднывать ещё сильнее, чем прежде.

— У меня горячая кровь, — спешу разрядить атмосферу и, подмигнув, растягиваю губы в залихватской улыбочке, мол, видала, какой у тебя сынуля удалой.

Мама, хмыкнув, улыбается в ответ и, взъерошив мне волосы, с чувством целует в щеку.

— Мой красивый мальчик, — выдыхает она, обнимая ещё крепче. — Скучаю по тебе безумно.

Я тяжело сглатываю и кладу руку поверх ее, ибо тоже скучаю по ней такой — адекватной, как раньше, какой она с каждым разом становится все реже и не продолжительнее.

В моменты обострений, когда она превращается в совершенно другого человека, кажется, что лучше бы все это закончилось, и мы отмучались, но сейчас, ловя теплый, лучистый взгляд, полный нежности, понимаю, что хочу даже на крошечный миг иметь возможность обнять мою бедную, затюканную папашей маму и подарить ей хотя бы капельку радости в мраке ее несчастливой жизни, чего бы это ни стоило.

— Ты много куришь, — обойдя меня, садится она рядом на крыльцо и поправляет на мне шаль, укутывая посильнее.

— Брошу скоро, — делаю последнюю тягу и, затушив бычок, выпускаю кольца дыма в пахнущие уходящим летом сумерки.

Мама, ничуть не веря, тяжело вздыхает, но ничего не говорит. Приваливается только к моему боку и кладет голову мне на плечо.

Несколько минут мы сидим, слушаем стрекотание цикад и сверчков. Звезды только-только начинают загораться на небе, оно сейчас такое «низкое», что кажется, руку протяни и одна из них точно упадет в ладонь. Маленький я иногда загадывал желания, ибо надеяться было не на кого и не на что, а хотелось. Став взрослее, стал верить только в свои собственные силы, теперь же, когда все сбылось, не верю никому и ничему, даже себе. Точнее — себе в особенности, ибо то, во что я превратил свою жизнь и себя за последние месяцы, никак не укладывается в голове.

Полнейшая потеря контроля над собой. Ну, а дальше, будто по накатанной в тартарары, когда единственное, чего хочется — это пулю в башку, чтобы не помнить, не чувствовать и не знать, какой заварил пиздец.

— Тебя что-то тревожит, Богдаш? Ты какой-то сам не свой, — нарушает мама нашу затянувшуюся тишину.

Хмыкаю. Более точного определения сложно подобрать. Я действительно «не свой», себе не принадлежу. Каждое слово, улыбка, взгляд — все до миллиметра просчитывается имиджмейкерами, стратегия поведения — пиар-командой, мой режим — диетологами, тренерами и спортивными врачами, карьера выстраивается под неустанным контролем дяди Сэми, а личная жизнь — последний оплот свободы, — и тот в ловушке, в которую я загнал себя сам, и хрен знает, что теперь с этим всем делать, кроме, как псевдо-задумчиво курить, тупо пялясь мимо звезд, словно мало той удавки на шее, что затянула на мне известность и надо окончательно лишить себя кислорода.

Пожалуй, в следующем интервью обязательно объявлю деструкцию своим хобби.

Так феерически проебаться — надо уметь… А ведь казалось, хуже, чем в первые дни после расставания быть уже не может.

Ну что ж, сюрприз, епта. Яростная агония с последующим отъебом от реальности любой сподручной шмалью, как оказалось, была панацей, настоящий мрак наступил именно сейчас, когда приходится расхлебывать все, что накуролесил в придачу к общему сплину, вышедшему на совершенно новый, запредельный в своей сути уровень. Я ведь ее все еще…

За что, почему? Черт его разберет! Да и не хочется. Ни хрена, если честно, больше не хочется. Все там — в том проклятом сортире кончилось — весь смысл, весь мой огонь.

Забавно, в сортире же началась эта уродская любовь, хотя уродская не она, уродские люди, такая им и любовь. И пусть что-то все еще долбоебически нашептывает, будто я упустил какую-то деталь, недопонял, просмотрел, разбираться в этом уже поздно. Время собирать камни, но они, сука, неподъемные, сворачивающие хребет окончательно.

К счастью, мать хотя бы не лезет под кожу. В чем-в чем, а в ненавязчивости ей не откажешь. Бабуля тоже ничего не спрашивает, но взгляд у нее говорящий сам за себя: не одобряет, не знает, что думать и ждет объяснений. И я бы, конечно, объяснил, если бы сам не охренивал с того, что нахуевертил.

Можно, конечно, распустить сопли о том, как дролечка меня, можно сказать, кастрировала наживую абортом и своим равнодушием, но от одной мысли корежит. Не привык я ныть, не умею, да и зачем? Отнылся уже.

Те первые недели вспоминаются с трудом. Сплошная агония и желание доказать что-то. Наверное, что я — мужик, а не слюнтяй, за которого все решили. Честно, мне казалось, сдохну к хуям. Так хреново мне никогда еще не было, меня будто освежевало и истекающего кровью опустило в рассол едкого унижения, ярости и бессилия. Я лез на стены, горел заживо, не зная, то ли бежать, то ли тушить, пока не понял, что можно еще сгореть.

И горел. Башка отъезжала. Боксировал до спазма в мышцах и разорванных груш, а в голове крутилось насмешкой: «Порхай, как бабочка, жаль, как…». А да, жаль… просто жаль.

Я смеялся над каламбуром и собой до сорванных связок, оседая на рассыпанный песок обессиленным кулем, а потом чуть ли не до треска эмали стискивал зубы, чтобы не дать вырваться наружу тому отчаянно-любящему еблану, что загибался от боли и невзаимности.

Я ведь до нее ни разу не влюблялся даже по лайту. Она первая.

Слишком рано начав трахаться, моя эндокринная горячка тушилась на раз два без лишних иллюзий и романтики, да и образ жизни вкупе с озлобленностью не особо способствовал сближению с девочками.

Тренировки, работа, война с отцом, потом Агриппина со своей отлетающей кукухой, первые деньги и доступность на уровне повыше — все это не оставляло времени на чувства. Я не успевал ни присмотреться, ни привыкнуть, ни узнать толком, пока не появилась она и не сожрала меня живьем вместе с гордостью, и тем закаленным улицей и жестокостью, стальным стержнем, что готов был ради нее гнуться, как член импотента в бесплотных попытках удержать эрекцию.

Вспоминая каждый свой прогиб ради этой суки, меня брала такая невменяемая злость, что я готов был поехать и убить ее к чертовой матери. Хотелось заставить ее страдать, сделать больно, взять силой, надругаться, опозорить, да что угодно, лишь бы она хотя бы на крошечную секунду почувствовала что-то. Как-то я даже почти решился под мухой припереться и заставить ее плясать под мою дудку, шантажируя нашей порнухой.

Меня крыло безбожно, я не вывозил реальность на трезвую голову и стал сбегать от нее любыми доступными способами, пропитываясь полностью духом и жизнью Голливуда. Работа, тусовки, клубы, телки, невменяемые оргии, тренировки, пьянки и прочее дерьмо только бы не эта боль и потеря.

Я ведь уже любил нашего ребенка, мечтал о нем, представляя, как возьму на руки и подарю ему весь мир. Пока был у бабушки, даже купил парочку книг о детях и беременности, чтобы быть в теме и стать хорошим отцом. Но оказывается, меня на эту роль даже не рассматривали, не дав ни права голоса, ни единого шанса моему ребенку, который для меня обрел вполне реальные формы.

Чувствовать себя лошиной, пожалуй, самое ужасное для мужчины — почти то же самое, что импотентом, все теряет смысл, кроме кипящей ярости от того, что опустили до… Да просто, черт возьми, опустили и уже неважно, что всего лишь до уровня мальчика, которого не стоит воспринимать всерьез, который не дотянул, который просто «недо». Само собой, меня рвало на части и хотелось что-то противопоставить, что-то доказать.

Ну, я и доказывал… Примитивно, тупо, на каких-то упоротых порывах и полнейшем невменозе, пока однажды не проснулся с Линдси Кертис, с которой уже был заключен контракт, и не обнаружил порванную резинку. Вот тогда — то и охолонуло, будто нокаутом в корпус, после которого ты хочешь закончить карьеру и больше никогда не возвращаться на гребанный ринг.

В то мгновение, если честно, я думал вовсе не о возможном залете, уверенный, что тут не может быть иных вариантов, кроме экстренной контрацепции. В конце концов, у Линдси карьера, да и меня она знает без году неделю. Какие общие дети?! А вот риск подхватить какое-нибудь ЗППП или, не приведи боже, ВИЧ, учитывая наш разгульный образ жизни, пугал до усрачки и вправлял мои мозги на ура. Сразу вдруг пришло озарение, что куда-то не туда я свернул, словно дядя Сэми не талдычил это по десять раз на дню, впрочем, не слишком налегая, ибо это нормальная практика у многих чемпионов: ни в чем себе не отказывать в перерывах между боями, а за пару месяцев взять себя под жесткий контроль.

В общем, его я уже и представлял, мысленно отказываясь от всякой непотребщины и, сдавая анализы, но тут Линдси нокаутировала меня второй раз, заявив, что она — верующая католичка и не станет вмешиваться в «замысел Божий».

Я хохотал до слез, подумав, что это прикол такой. Оказалось, не прикол.