Глава 12. Райский сад

«Райский Сад» встретил меня тем же успокаивающим запахом сырой земли и зелени. Дождь кончился, и сквозь разорванные облака пробивалось слабое солнце. Я вошла внутрь, и парень в зелёном фартуке, тот самый, узнал меня.

— О, здравствуйте! С яблоней всё в порядке?

— В порядке, — автоматически ответила я, хотя не имела ни малейшего понятия. Мои глаза бегали по полкам с семенами. Мне нужно было что-то делать. Что-то простое, физическое, чтобы не сойти с ума.

— Мне нужны семена. Много. И ещё один ящик земли.

— Снова экспериментировать? — улыбнулся он.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Не экспериментировать. Сажать.

Я набрала пакетиков: подсолнухи, настурции, душистый горошек, лаванда, бархатцы. Всё, что было ярким, живучим, что обещало цвет и запах. Заплатила своими, последними наличными из шкатулки. Парень помог погрузить тяжёлый мешок с грунтом в багажник.

Когда я вернулась, в доме пахло кофе и дорогими духами. В гостиной, у камина (декоративного, никогда не топившегося), сидела Людмила Павловна. Она попивала кофе из моей же фарфоровой чашки и смотрела в телефон. Евгения не было.

Она подняла глаза, и её взгляд — оценивающий, холодный — скользнул по мне, по моим грязным сапогам, по следам земли на полу, которые я натащила.

— Ну, героиня вернулась, — сказала она, не здороваясь. — Женя звонил. Рассказал про твой спектакль в офисе. Поздравляю, Виктория. Ты достигла нового дна.

Я молча прошла мимо, потащив ящик с землёй к выходу на террасу.

–Ты меня слышишь? — её голос стал резче. — Я с тобой разговариваю!

— Я занята, — бросила я через плечо.

— Занята?! — она встала, и её тень упала на меня. — Копанием в грязи, пока твой муж зарабатывает деньги, которые ты так легкомысленно тратишь на эти… сорняки?

Я опустила ящик с глухим стуком и обернулась.

— Это мои деньги. Те, что я откладывала пятнадцать лет из того, что вы с сыном называли «домашними».

— Твои? — она фыркнула. — Какие могут быть твои деньги, если ты ничего не производишь? Если ты даже ребёнка произвести не смогла? Это его деньги, которые он по своей доброте позволял тебе тратить на шмотки и безделушки. А ты вот во что их вкладываешь.

Она подошла к панорамному окну и с презрением указала на мою яблоню, на жалкий клочок перекопанной земли.

— В это. В уродование его имущества. Вместо того чтобы, наконец, взять себя в руки и быть ему поддержкой после всего, что ты ему устроила!

«После всего, что «я» ему устроила». У меня в висках застучало.

— После чего? — спросила я тихо. — После того, что он меня годами унижает? Играет на моём самом больном? Или после того, как завёл молодую любовницу и покупает ей серьги на наши общие деньги?

— Общие? — она закатила глаза. — Опять эти детские сказки про «общие». Он всё заработал. Сам. А что касается девочек… — она махнула рукой, как будто отмахиваясь от пустяка. — Мужчины такие. Особенно мужчины его уровня. Это нужно понимать и не лезть не в своё дело. Твоё дело — быть мудрой женой. Держать дом. А не устраивать истерики при сотрудниках, позоря его имя!

— Его имя? — я засмеялась, и смех получился горьким, надрывным. — А моё достоинство? Моя жизнь? Они что, не в счёт?

— Твоя жизнь, дорогая, — она произнесла это слово с ледяным сарказмом, — это то, что он из неё сделал. Дом, достаток, положение. А ты вместо благодарности — одни слёзы да капризы. И теперь ещё и землю копаешь, как каторжная. Нарочно, чтобы его ещё больше разозлить. Он же говорил, что ты после того диагноза… не в себе.

«После того диагноза». Она знала. Конечно, знала.

— Он вам так и сказал? Что я «не в себе»? — спросила я, подходя ближе. Я пахла землёй и потом, а она –дорогим парфюмом и лицемерием.

— А как ещё назвать твоё поведение? — она не отступила, её глаза сверлили меня. — Нормальная женщина в твоей ситуации собрала бы волю в кулак. Постаралась бы быть идеальной во всём, чтобы компенсировать… свой недостаток. Чтобы он не чувствовал себя обделённым. А ты? Ты выносишь сор из избы. Ты бросаешь ему вызов. Ты что, действительно хочешь, чтобы он тебя выгнал? Оставил на улице? Подумай, кто ты такая без него? Нищая. И никому не нужная, особенно бесплодная.

Она повторила его слова. Дословно. Без тени сомнения. Как будто зачитывала приговор, вынесенный верховным судом их семьи.

И в этот момент во мне что-то переключилось. Острая, режущая боль от его слов в офисе, которая ещё кровоточила, вдруг прикрылась ледяной, абсолютной ясностью. Это была не просто злая свекровь. Это было мировоззрение. Система. В которой я — бракованный товар, не выполнивший свою функцию. И моя ценность равна нулю. Меньше нуля — я обуза.

Я больше не злилась. Мне стало… интересно. Холодно интересно.

— Вы действительно так считаете? — спросила я почти вежливо. — Что моя ценность — только в способности родить? А если бы родила, но была бы дурой, стервой, алкоголичкой — это было бы лучше?

— Не будь глупа, — отрезала она. — Речь не об абстракциях. Речь о фактах. Факт в том, что ты не смогла. И теперь твой долг — хотя бы не мешать. Не портить ему жизнь своими выходками. Смирись, Виктория. Прими свой крест. У тебя всё равно нет выбора.

Я посмотрела на неё. На эту статную, уверенную в своей правоте женщину. И вдруг увидела не монстра, а жертву. Жертву таких же убеждений, только с другой стороны баррикад. Она всю жизнь оценивала себя и других по этой же мерке. И теперь применяла её ко мне.

— У меня есть выбор, — сказала я тихо, но очень чётко.

Она презрительно фыркнула.

— Какой? Уйти? К родителям-пенсионерам? Или на ту работу в музыкалку, о которой ты когда-то болтала? Ты же сама поняла, что это ниже твоего достоинства — жены Соколова.

— Не ниже, — поправила я. — Выше. Настолько выше, что вы с сыном испугались и убедили меня, что это «пиликанье». А мой выбор… — я повернулась и ткнула пальцем в сторону сада, — мой выбор — вот он. Прямо здесь. Начинать с малого. С семечка. И посмотреть, что из этого вырастет. Без вашего разрешения. Без ваших оценок. И уж точно — не для того, чтобы «компенсировать свой недостаток».

Она смотрела на меня с неподдельным изумлением, как на диковинное насекомое.

— Ты окончательно спятила. Ты сравниваешь карьеру, положение, семью — с какими-то цветочками?

— Я сравниваю жизнь, которую вы мне отвели, — сказала я, — с жизнью, которую я могу начать строить сама. Да, с цветочков. Потому что это то, чего я хочу. И это уже больше, чем я хотела что-либо за последние двадцать лет.

Я наклонилась, схватила ящик с землёй и потащила его к двери. Мои руки дрожали от напряжения, но спина была прямая.

— И передайте вашему сыну, — бросила я, уже выходя на террасу, — что «нищая и никому не нужная» теперь занята. У неё есть дело. Ей некогда.

Я захлопнула стеклянную дверь, отрезав себя от её ошеломлённого, разгневанного лица. Вынесла ящик, поставила рядом с яблоней. Разорвала первый пакет с семенами подсолнуха. Они были крупные, полосатые, похожие на ногти. Я вдавила пальцы в холодную, влажную землю и начала делать лунки. Одна. Вторая. Десятая.

Слёз не было. Была только работа. Монотонная, успокаивающая. Каждое семя, опускаемое в землю, было моим маленьким «да». «Да» жизни. «Да» себе. «Да» будущему, о котором они не имели ни малейшего понятия.

Я не слышала, как уехала Людмила Павловна. Я не услышала, как вернулся Женя. Я закончила сажать, когда уже смеркалось. Вся моя «территория» теперь была усеяна будущими ростками. Я сидела на корточках, вытирая грязные руки о джинсы, и смотрела на свою работу.

Он вышел на террасу. Молча. Стоял и смотрел на меня, на газон, на яблоню, на свежевскопанную землю.

— Мать говорила с тобой? — спросил он наконец. Голос был усталым, без эмоций.

— Говорила.

— И?

— И мы всё выяснили, — сказала я, поднимаясь. Колени хрустели. — Теперь я знаю, что вы оба обо мне думаете. И мне… всё равно.

Он молчал. Потом сказал:

— Ты разрушаешь всё, Вика. Всё, что у нас было.

— У нас ничего не было, — тихо ответила я. — У тебя была служанка и инкубатор. Инкубатор сломался. А служанка… служанка увольняется.

Я прошла мимо него в дом. На этот раз он не пытался меня остановить.

Точка невозврата была не в его словах в офисе. Она была здесь. В тихом саду, в тёплой земле на моих руках, в простом осознании: их мнение, их приговор, их мир — больше не имеют надо мной власти. Я могла быть «нищей и ненужной» в их глазах. Но в своих собственных я только что посадила целый сад. И это было начало новой арифметики.