Глава 31. Война началась

Возвращаясь с участка, я чувствовала лёгкую эйфорию. В машине пахло землёй и черёмухой, с пассажирского сиденья доносилось довольное посапывание Роджера, а на телефоне красовалось новое сообщение от Артёма: «Спасибо за сегодня. Вы (профессионально) великолепны. Артём». Он написал «Вы», но в скобках было скрыто другое слово. Я улыбнулась, проводя пальцем по экрану. Этого хватило, чтобы смыть остаточную усталость после долгого дня с чертежами и бесконечными обсуждениями дренажа.

Эйфория испарилась в тот миг, когда я свернула на свою улицу. Возле нашего дома, как чёрная хищная птица на присаде, стояла незнакомая, ультра-глянцевая иномарка. Ледяная игла страха, знакомая и почти забытая за последние месяцы, кольнула под рёбра. Я медленно, слишком медленно, припарковалась за ней.

— Спокойно, Роджер, — сказала я больше себе, чем щенку, который уже насторожился, уловив напряжение в моём голосе. — Всё хорошо.

Но ничего хорошего не было. Тишина в доме была не пустой, а густой, налитой свинцом. Я вошла, и этот тяжёлый воздух обволок меня с головой.

В гостиной, в «его» кожаном кресле-троне, сидел Евгений. Он не сидел — он восседал. Собранный, холодный, в идеально отглаженной рубашке, будто только что со сложных переговоров. На стеклянном столе перед ним лежало распечатанное письмо с узнаваемым логотипом юридической фирмы Зайцева. Рядом — пара пустых чашек. И напротив, на краешке дивана, будто боялась испачкать обивку, сидела Людмила Павловна. Её изящно подкрашенные губы были сжаты в тонкую белую ниточку, а в глазах бушевала буря оскорблённой гордости и гнева.

— Вика, наконец-то, — голос Евгения прозвучал тихо, почти ласково, и от этого стало ещё хуже. Он не кричал. Он начал действовать. — Садись. Нам есть что обсудить. Ты, я и моя мама. Раз уж ты решила выносить сор из избы и нанимать каких-то шарлатанов-юристов, то теперь это и её дело.

Я не села. Я замерла на пороге, чувствуя, как Роджер прижимается к моей ноге, издавая низкое, предупреждающее ворчание. Моя рука сама опустилась на его лохматую голову. Тёплая, живая точка опоры.

— Я не понимаю, Витенька, — начала Людмила Павловна, и её голос, обычно бархатный и снисходительный, сейчас дребезжал от негодования. — Всю жизнь мы тебя в семью принимали. Как дочь. А ты? Ты что делаешь? Это же… это же шантаж! Ты хочешь разорить своего мужа? Отобрать у него всё, что он вкалывал годами?

Она ткнула изящным пальчиком в листы бумаги. Её маникюр был безупречен, как и её роль оскорблённой благодетельницы.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Старый рефлекс — оправдаться, успокоить, проглотить обиду. Но я смотрела на эту картину: мать и сын, объединившиеся против чужеродного элемента. И комок начал распутываться, сменяясь холодной, ясной уверенностью. Это была первая открытая атака. И они ждали, что я отступлю.

Я медленно поставила на пол свою потрёпанную сумку с рабочими перчатками и секатором. Звук был глухим, но твёрдым.

— Людмила Павловна, — сказала я, насильно переводя взгляд с Евгения на неё. Голос не дрогнул, к моему удивлению. — Речь идёт не о вашем доверии и не о шантаже. Речь идёт о моих законных правах. Правах, которые ваш сын годами игнорировал, считая меня не партнёром, а приложением к интерьеру.

— Каких ещё правах? — вскипела она. — Ты сидела дома! Он содержал тебя! Одевал! Кормил!

— Он покупал мне вещи, которые я не выбирала, и кормил меня унижениями, — отрезала я. — И да, я «сидела дома». Пока он строил карьеру на общих ресурсах. И пока он заводил себе любовницу.

В комнате повисла гробовая тишина. Людмила Павловна побледнела, её глаза округлились. Она посмотрела на сына. Он не моргнул.

— Не смей… — начала она, но Евгений её перебил.

— Хватит, мама, — его голос потерял ложную ласковость, стал резким и металлическим. Он встал, взяв со стола письмо. — Она не для разговоров пришла. Она для дележа. Посмотри на неё. Пахнет грязью, с ней этот дворовый пёс. Она нашла себя, да. В копании земли и в составлении бумажек с каким-то голодранцем-архитектором.

Последние слова он выплюнул с такой ненавистью, что меня отбросило назад. Ревность. Глупая, иррациональная, но ядовитая мужская ревность. Это был его новый козырь.

— Моя профессиональная жизнь тебя не касается, Женя, — сказала я, сжимая пальцы в кулаки, чтобы они не тряслись. — Как и мои коллеги. Мы здесь обсуждаем факты. И факт в том, что наш брак умер. А это, — я кивнула на письмо, — всего лишь предложение цивилизованно решить вопросы, которые ты сам довёл до точки кипения.

— Цивилизованно? — он фыркнул, подошёл ко мне вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и холодной яростью. Роджер рыкнул громче, вставая между нами. — Ты хочешь отхватить половину? Половину моей фирмы? Моей недвижимости? На что? На твои кустики и цветочки? Да ты с ума сошла!

— Это не «твоя» фирма, — тихо проговорила я, глядя ему прямо в глаза. Я почти не узнавала свой голос. Он был чужим, твёрдым, как камень. — Это наше совместно нажитое имущество. По закону. И я имею на него право. Не хочешь половину — давай обсуждать другие варианты. Через адвокатов.

— Я не буду ничего обсуждать с тобой и твоим жуликом! — крикнул он, и его сдержанность лопнула. Он швырнул письмо на пол. — Ни копейки! Ты уйдёшь отсюда так же, как и пришла — с пустыми руками! И с этой дворнягой! Я её вышвырну на улицу, смотри у меня!

Это было последней каплей. Грань, за которой страх окончательно сменился белым, очищающим гневом. Я наклонилась, подняла скомканные листы, аккуратно их расправила.

— Ты тронешь Роджера, и я подам заявление не только о разделе имущества, но и о причинении вреда животному с требованием возбуждения уголовного дела. У меня есть свидетели, что это моя собака. У меня есть чеки от ветеринара. Попробуй.

— Я увидела, как в его глазах мелькнуло нечто вроде удивления. Он не ожидал конкретики. Он ждал слёз.

— И ещё, — продолжала я, уже поворачиваясь к выходу из гостиной. — Я ничего не обсуждаю в таком формате и под таким давлением. Все вопросы — к моему адвокату. А сейчас я иду кормить свою собаку и поливать свой сад. Воздух здесь слишком испорчен.

— Виктория! — крикнула мне вслед Людмила Павловна. — Одумайся! Ты губишь себя!

Я не обернулась. Я вышла на кухню, к привычному шуму холодильника, к виду на залитый вечерним солнцем сад. Мои колени вдруг предательски задрожали, и я схватилась за столешницу. Глубокий вдох. Выдох. Роджер тыкался носом в мою ладонь, скуля.

— Всё хорошо, малыш, всё хорошо, — прошептала я, наливая воду в его миску. — Мы просто начали настоящую войну.

В кармане джинсов отозвалась тихая вибрация. Я вытащила телефон, ещё не веря, что после этого кошмара может прийти что-то хорошее.

Новое сообщение от Артёма.

«Забыл спросить. Вы свободны в субботу? Есть один старый заброшенный сад при усадьбе в тридцати километрах отсюда. Говорят, там дореволюционные сорта сирени ещё живы. Хотел посмотреть. Не для работы. Просто так. Если, конечно, вам интересно»

Я прочитала сообщение раз, потом второй. «Не для работы. Просто так». Эти слова падали на выжженную эмоциями душу, как первый дождь на потрескавшуюся землю. Я посмотрела в окно. На мой сад. На яблоню, которая уже дала первые, пока ещё хрупкие побеги. Я вырастила это. Сама.

А потом послушала ледяную тишину, доносящуюся из гостиной. Где решали мою судьбу без меня.

Пальцы сами потянулись к экрану.

«Интересно. Очень. В субботу я свободна. Только, пожалуйста, давайте на «ты». После всего сегодняшнего «вы» звучит как издевательство. Вика.»

Я отправила сообщение, не дав себе передумать. Стратегия. Нужна стратегия, а не эмоции. Михаил Львович говорил фиксировать всё. Я включила диктофон на телефоне и положила его в карман рубашки. Затем взяла лейку и вышла в сад.

Вечерний воздух был сладок и свеж. Птицы устраивались на ночь. Здесь, среди своих пионов, лаванды и молодой яблони, я снова могла дышать полной грудью. Здесь я была дома. И этот дом был не внутри тех стен, где сейчас кипела злоба. Этот дом был здесь, в земле, которую я отвоёвывала сантиметр за сантиметром, в каждом новом бутоне.

Война только началась. Но впервые за долгие годы у меня была своя территория. Своя армия в виде мудрого адвоката, верного пса и растущего сообщества, которое ценило мои руки, способные не только принимать подарки, но и создавать красоту.

И было свидание в субботу. Просто так. Не для работы.

Я поливала лаванду и улыбалась. Пусть воюют. У меня есть ради чего жить. И теперь они это знают.