Глава 47. Напоминание о человеке, который тебя сломал

Съёмки закончились, статья вышла, жизнь, казалось, наконец вошла в спокойное, продуктивное русло. Я с головой ушла в работу над проектом для Артёма в «Сосновом Бору», параллельно курируя завершение работ у Олега Борисовича и планируя первые шаги по обустройству дома у озера. Алиса оказалась находкой — исполнительной, вдумчивой и по-хорошему дотошной. Она стала моими глазами и руками на объектах, когда я была занята.

Именно Алиса, а не я, первой столкнулась с нежданной гостьей. Она позвонила мне с участка Олега Борисовича, где доделывала последние штрихи, голос её был странно напряжённым:

— Вика, тут к вам женщина приехала. Кажется, Катя. Говорит, что нужно срочно поговорить. Она в… в не очень хорошем состоянии.

Лёд пробежал по спине. Катя. Зачем? Судя по тону Алисы, дело было серьёзным.

— Удержи её там. Я выезжаю.

Я примчалась через сорок минут. На участке, на только что установленной садовой скамье, сидела Катя. Но это была не та ухоженная, холодная красотка, которую я когда-то видела. Она была бледной, без макияжа, в простых джинсах и мятом свитере. Руки её дрожали, и она куталась в лёгкую куртку, хотя на улице было тепло. Алиса, стоя в отдалении, металась между сочувствием и настороженностью.

— Вика, — Катя подняла на меня глаза. В них был животный, немой ужас. — Извини, что вот так. Не знала, куда идти.

— Что случилось? — спросила я, садясь напротив. Артём, который приехал вместе со мной, остался стоять у машины, наблюдая.

— Я… я не могу его найти. Он сменил номер, отключил все соцсети. Я звонила его бывшим партнёрам, они ничего не знают. Или не хотят говорить.

— Зачем он тебе? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Она сжалась в комок, её плечи затряслись.

— Я беременна. От него. Два месяца.

Воздух вырвался из моих лёгких, будто меня ударили под дых. Я увидела, как Артём резко выпрямился. Мир вокруг поплыл.

— Что? — это было всё, что я смогла выжать из себя.

— Я не хотела! Он уехал, а через неделю я узнала… — слёзы, тихие и отчаянные, потекли по её лицу. — Этот ребёнок… он мне не нужен. Я не могу его растить. Одна. Я… я хочу избавиться. Но для этого нужно его согласие. Или хотя бы чтобы он знал! А он… он исчез!

Её слова обрушились на меня лавиной. Беременность. Его ребёнок. Она хочет сделать аборт, но ищет его для формальности… или для чего-то ещё? Во мне боролись шок, брезгливость и какое-то дикое, несправедливое чувство боли. Почему она пришла ко мне? Что я должна с этим делать?

— Почему ты пришла именно ко мне? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим и ледяным.

— Потому что ты единственная, кто его знал по-настоящему! — выкрикнула она. — Ты можешь знать, куда он мог податься! У него там, на озере, дача была… ты теперь ей владеешь, да? Может, он там?

— Его там нет, — отрезал Артём, подходя ближе. Его лицо было как каменная маска. — И Виктория не обязана быть вашим частным детективом. У вас есть его мать, в конце концов.

— Мать?! — Катя захохотала истерически. — Она, когда узнала, сказала, что я шлюха и сама виновата, и бросила трубку! Для неё я всегда буду грязью! А вы… — она посмотрела на меня полными слёз глазами, — вы хоть человек. Вы не стали меня травить тогда, в квартире. Вы просто ушли.

Я закрыла глаза. В голове был хаос. Ненависть к этой ситуации, к ней, к нему, к их ребёнку, который стал разменной монетой в их грязной игре. И где-то глубоко — тупая, ноющая боль. Он оставил после себя не только руины бизнеса, но и эту… проблему. И эта проблема теперь стучалась в мою дверь.

— Я не знаю, где он, — сказала я наконец, открыв глаза. — Он уехал, не оставив контактов. Возможно, в другой город. Возможно, за границу. Я не следила за ним.

— Но дача… может, он оставил там какие-то бумаги, адреса? — она вцепилась в эту соломинку.

— Мы были там. Там ничего нет.

Катя снова опустила голову, её тело содрогалось от рыданий. Она выглядела не коварной соблазнительницей, а испуганной, загнанной в угол девочкой. И это зрелище было невыносимым.

— Что ты собираешься делать? — тихо спросил Артём.

— Я… я не знаю. Сроки идут. А денег на частную клинику… у меня нет. После него ничего не осталось, только долги. Я не могу оставить этого ребёнка, понимаете? Я не смогу его любить. Он будет мне каждый день напоминать о… обо всём этом кошмаре. — Она посмотрела прямо на меня. — Вы же понимаете? Вы же знаете, каково это — жить с постоянным напоминанием о человеке, который тебя сломал?

Её слова попали точно в цель. Да, я знала. Каждый день в том старом доме был таким напоминанием. И я сбежала. Но ребёнок… это не дом. Это живое существо.

— Есть социальные службы, — сухо сказал Артём. — Можно оставить в роддоме. Анонимно.

— А если он захочет найти меня потом? Если он вырастет и начнёт искать? — в её голосе звучала паника. — Нет, только не это. Нужно решить сейчас. Чисто.

Воцарилась тяжёлая тишина. Алиса, наблюдавшая за этой сценой, сжала руки в кулаки, её лицо выражало смесь шока и жалости.

— Я… я могу дать тебе денег, — неожиданно для себя сказала я. Катя и Артём резко повернулись ко мне. — На клинику. И на восстановление. Если ты твёрдо решила. Чтобы ты больше не искала его и не приходила ко мне.

Я говорила это не из великодушия. Из отчаяния. Из желания раз и навсегда отрезать эту нить, связывающую меня с его прошлым. Купить своё спокойствие. Это было грязно и цинично, но я не видела другого выхода.

Катя смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Вы… вы дадите мне денег? Просто так?

— Не просто так. В обмен на обещание, что ты исчезнешь из моей жизни навсегда. И никогда не попытаешься связаться с ним через меня. Ребёнок, аборт, что угодно — это твоя история. Больше не моя. И не его, судя по всему.

Артём молчал, но я чувствовала его взгляд на себе. Он меня не одобрял. Но и не останавливал.

— Я… я не знаю, — прошептала Катя.

— Решай сейчас, — жёстко сказала я, вставая. — Это разовое предложение. Я устала тащить на себе последствия чужих ошибок. Всех.

Она сидела, глядя в землю, сжавшись в комок. Прошла минута, показавшаяся вечностью.

— Хорошо, — выдохнула она едва слышно. — Я согласна.

Я кивнула, достала чековую книжку (редкость, которую завела для крупных сделок с клиентами) и выписала сумму, которая, как я предполагала, должна была покрыть процедуру в хорошей клинике и месяц жизни. Отрывая чек, я чувствовала, как что-то во мне черствеет, покрывается коркой. Я протянула его ей.

— На. И помни об условии.

Она взяла чек дрожащими пальцами, не глядя на сумму.

— Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз. Потом встала и, не глядя ни на кого, побрела к своей машине.

Мы молча смотрели, как её автомобиль скрывается за поворотом. Воздух казался густым и отравленным.

— Ты уверена, что поступила правильно? — тихо спросил Артём.

— Нет, — честно ответила я. — Не уверена. Но я поступила так, как смогла, чтобы сохранить себя. Она сделала свой выбор, когда связалась с женатым мужчиной. Я не обязана быть её спасательным кругом.

— Деньги… они не откуп, Вика. Они — связь. Ты теперь навсегда вписана в эту историю.

— Я и так была в неё вписана! — голос мой сорвался. — Его ребёнок, Артём! Его! И она пришла ко мне! Это порочный круг, и я перерезала его единственным способом, который увидела! Ты бы что сделал?

Он вздохнул, подошёл ко мне и обнял, прижав к себе. Я стояла неподвижно, не в силах ответить на объятия.

— Я не знаю, что бы сделал. Но я знаю, что это тебя ранит. И это главное. Ты пытаешься притвориться железной, но это бьёт по тебе. Я это вижу.

Слёзы, которых не было при Кате, наконец хлынули. Я рыдала, уткнувшись лицом в его грудь, от всей этой грязи, несправедливости и страшной, чёрной дыры, которая снова приоткрылась в моём прошлом.

— Всё кончено, — шептал он, гладя меня по волосам. — Ты откупилась. Теперь это её ноша. Ты свободна. По-настоящему.

Алиса осторожно подошла.

— Вика, я… я всё улажу здесь. Идите домой. Отдохните.

Мы поехали. В машине царило гнетущее молчание. Я смотрела в окно, но не видела улиц. Я видела лицо Кати. И лицо несуществующего ребёнка. И чувствовала тяжесть чека в своей сумочке, который теперь казался не купюрой, а квитанцией о продаже части своей души за спокойствие.

Дома я сразу прошла в душ, пытаясь смыть с себя ощущение липкой грязи. Но оно не смывалось. Артём ждал в гостиной с чаем.

— Я, наверное, стала плохим человеком, — сказала я, выходя в халате.

— Нет. Ты стала человеком, который выбирает себя. Впервые в жизни. Это больно и некрасиво. Но это необходимо. — Он протянул мне чашку. — Она сделала свой выбор много раз. Сейчас ты сделала свой. Теперь пути разошлись. Навсегда.

Я пила чай, и постепенно дрожь утихала. Но осадок оставался. Глубокий, горький. Возможно, Артём был прав. Возможно, это была цена свободы — умение делать жёсткий, безрадостный выбор в свою пользу. И нести за него ответственность. Перед самой собой.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Я думала о том ребёнке, который никогда не родится. О Кате, которая теперь навсегда останется с этим решением. О Евгении, который, возможно, никогда и не узнает. И о себе. О том, что путь к свету иногда пролегает через очень тёмные, сомнительные тропы. И пройти по ним, не запачкавшись, невозможно. Можно только потом стараться отмыться. И жить дальше, помня цену своей чистой совести. Или того, что от неё осталось.