Глава 11 КАРЕЛИН

Менеджер по фиксированным активам наконец дозванивается до него перед обедом персонально, напоминая о заказе самолета в Гонконг — через три недели планируется Никому Нахрен Не Нужная Встреча крупных клиентов инвестиционного банка, в который Карелин недавно перетянул часть портфеля.

По рекомендации Фрезя. Будь он неладен, безумец, и хорошо что не звонит.

Последующий разговор с ассистентом по поводу бронирования дальнемагистрального самолета наталкивает его продырявленную с сегодняшней ночи — как решето из стекла — башку на мысль.

На сообщение о том, что кто-то подъедет и возьмет у нее документы для заказа заграничного паспорта, Кира реагирует мирно, но подчеркнуто ничего не расспрашивает.

На сходке по поводу недавних разборок мусорного бизнеса Карелин наблюдает как Лешей вдалбливает что-то борзой молодежи, а затем Ринат переругивается с половиной толпы из-за покупки гребанного дрона — что-то Ринат сильно мутит с этими браконьерами в последний месяц — и решает написать ей прямо с вопросом, куда она хочет полететь в ближайшие выходные. То есть через дня три.

Нормальный вопрос ведь?

Они сядут в машину, потом пересядут в самолет, потом в другой стране — из машины в отель, а из фойе отеля в номер. И даже необязательно безвылазно… лежать в номере. Можно прогуляться пару раз. Никто их в другой стране не знает, и все это… все это тут — сомнения, проблемы, споры — будет столь далеким.

Тем более, она никуда не ездит, а так хотя бы развеется.

Он, конечно же, живого места на ней не оставит в ближайшие дни в любом случае, но пусть хотя бы…

… Карелин сам не знает что это за «хотя бы». Наверное, пусть хотя бы в других местах: странах, городах, комнатах. Там, где может дышится свободнее. Ему.

Может, и Кире будет дышаться свободнее.

Деловой день тянется мерзкой, прилипчивой слизью. Встреча с Серовым, как всегда, коротка и по делу, и наемник снова исчезает.

Роман говорит с Кулаком по телефону: беседа бесит их обоих, но ввиду последних государственных пертурбаций — обоим надо и обоим приходится контактировать. Едва ли не сквозь зубы.

Кулак — необузданный чертяка, и Роман мог бы его уважать, если тот наконец бы очнулся и легализовался. Василий у них непризнанный король столицы, так сказать, де юре, а де факто — зачерпнул бездонным ковшом власть в самые сложные времена. Времена перемен и разборок после смерти деда. Власть, которую мог бы деюре унаследовать Карелин, но ему давным-давно похуй. Его устраивает этот город и этот масштаб. Но вот Кулаку не похуй.

Детдомовец Василий думает, что Брусу все на блюдечке досталось, с серебряной ложкой. А еще Василий в глубине души считает, что Брус — посмешище, а не криминальный авторитет, но вряд ли произнесет подобное вслух — ибо посмешище или нет по законам братвы, а вьебашить Карелин может сильнее, чем большинство паханов вместе взятых.

Многое из этого почти что правда, согласен Карелин с Кулаком, но только не все.

Далеко не все.

Кое-что… вообще не досталось.

Через час она отвечает, что не знает, куда хочет поехать, а затем чередует скептицизм с фразами, заканчивающимися только вопросительными знаками. Но если категорически не хотела бы — то отрезала бы сразу. Сомневается и не доверяет.

Карелин уже по второму кругу третьего десятка напредставлял, как он всласть оттрахает ее сразу по приезду в отель, и как усадит прямо на себя перед ужином и Кира будет беспомощно задыхаться, кончая и кончая, и как она позволит ему удерживать запястья и будет метаться под ним, а он будет долбиться и долбиться…

Рома смотрит в прорезь меж двух настольных мониторов и мышцы по всему скелетному каркасу заходятся слабым, коротким спазмом.

Ему стоило выбрать кабинет с окном, потому что сейчас как раз не мешало бы посмотреть во внешний мир. Но, конечно же, он выбрал тогда этот склеп, просторный и дальний, и ни разу не вспоминал об отсутствии естественного света.

Впервые в жизни ему плевать, что он — чертовски мерзкое животное, непригодное и лишнее. Плевать, потому что он тут уже на максимуме самоконтроля и дисциплины. Через ушко иголки он нынче выпускает себя наружу из многотонной махины сумасбродства и ярости. Махины, пожирающей топливо души денно и нощно, расплескивая адовый суп из кипятка и отплевываясь шипящими искрами.

Вот сейчас — это и есть его предел. За гранью сразу обрыв: высоты неисчесляемой, если смотреть вниз — дна не видно.

Впервые близко смирение, что ничего он с собой уже не поделает.

Надо хотя бы только так продержаться, но, блядь, как она сжимала его изнутри и тянулась со всхлипами, прижималась сладкими порозовевшими грудками, позволяя ему лизать и засаживать, лизать и засаживать, и мять соски без остановки, и это он еще не зашел в нее достаточно глубоко, вчера — это недостаточно глубоко, и, запечатываясь клещами, зубцами, оковами, он должен продержаться вот так дальше, с легкими срывами, но присутствием контроля, должен и продержиться, не слетая с катушек окончательно и не отпугивая ее…

Он предлагает Рим или Барселону, и она соглашается на Рим, и он собственноручно пишет менеджеру в частный офис забронировать то и это, и спланировать так и сяк.

Есть симпатичный бутик-отель в квартале от Испанской лестницы, и нужно зарезервировать хоть один приличный ужин. В разгар лета Рим тошный и душный, но он не будет тащить ее сразу в туманы Тосканы или ущелья Сардинии. Слишком уединенно и изолированно, она почувствует себя контролируемой, если рядом будет мало людей, а местность — слишком необъятной.

Карелин собирается не напортачить, поэтому на ресорты они полетят потом. Вдруг знакомые моря и курорты и острова и деревушки и кэмпы — сотни, на самом деле — приобретают иные образы у него в голове. Красочные и любопытные. Теперь он сможет поехать туда с ней. Может угадает, где понравится, а где — нет. Сам он перестал таскаться по заграничным Аманам и мишленовским кабакам несколько лет тому назад. Только иногда бронирует что-то хорошо знакомое для встреч с Фрезем, который, наоборот, в последнее время оприходовал отельную жизнь.

Хорошо хоть можно откинуть напряжение о случайной встрече с родителями, так как они тоже перестали путешествовать после того, как Карелин-старший впихнул себя в кресло мэра.

Вечером приходится проявить волшебные навыки переговоров, которых у Карелина никогда и не было. Уговаривает он Киру на поездку спокойно, с напускной расслабленностью. Петр может отправиться к семье Тимура, а ее работа…

Ее гребанная работа, где нужно будет взять дополнительный выходной, как-нибудь переживет. Кира-то сама явно раздумывает о смене трудоустройства, и он перестал давить, чтобы дождаться пока она дойдет до нужной кондиции. Сам он понятия не имеет, где она еще может работать. Ее специализация, политология, со скрипом открывает ящик Пандоры для его нервов, но пускай. Ерунда, на самом деле.

Положительный результат уговоров — подтверждение, что скорость, всегда уносящую его на поворотах, сбавить удалось. И удовлетворенное спокойствие теплится у него где-то в закромах грудины. Из которых потом точно выползет шипящей гадюкой, но это будет уже после.

А пока…

После водных процедур Кира несколько задумчивая. Предложение куда-то пойти она раньше отвергла явно искренне, потому что рассеяно крутит между пальцев кончик еще не до конца высохшей пряди и смотрит перед собой невидящим взглядом.

— Что такое, о чем думаешь?

— Я на самом деле очень хочу поехать. Просто боюсь, — она смешно выдыхает, надув щечки, — что вместо того, чтобы расслабиться, буду напрягаться, и тогда все коту под хвост.

— Я тоже. Надо просто забить и сделать. Потом поедем еще куда-нибудь, и как-нибудь уляжется все.

— Честно говоря, путешествовать, даже налегке, намного интереснее, чем по нашим ресторанам шляться.

— Я вижу, ты — домашняя птичка, что иногда не прочь упорхнуть.

Она смеется.

— Куда упорхнуть, Карелин? И да, я — домашнее растение. В том смысле, что тусовки и веселуха как-то мимо меня прошли. Как-то и времени не было, и желания тоже не было.

— Отчего умерла твоя мать? — спрашивает он будничным тоном.

— Рак, — пожимает Кира плечами. — И отсутствие денег, наверное. У меня заработать много возможности не было, а она дотянула без диагноза до того, что работать могла уже лишь частично.

— Моя бабушка умерла, когда мне было тринадцать. Человек в гробу, который сейчас заколотят, многое что меняет. Когда человека ты хорошо знал.

— И любил, — говорит она, и смотрит на него, упершись подбородком в собственное плечо, обнаженное и притягательное.

— И любил, — соглашается Роман. Снимает часы и расстегивает манжеты, глядя на нее в ответ.

Он мнет ее грудь, прислонившись сзади и поедая распаренную кожу шеи поцелуями.

Резкость ее разворота и настрой, с которым она берет член в руку, а потом и облизывает, треском разламывает что-то крепкое, что-то обычно нерушимое в многоярусных надстройках его самовыдержки. Будь возможность полными легкими вздохнуть, он бы пеной зашелся, как загнанная лошадь.

Терзает багровую головку огнем языка и мякоти губ она недолго. Медленно спускается натиском рта, каждый раз заглатывая дальше и больше, дальше и больше, и Карелин не совсем уверен, что он после этого сможет заново научиться двигаться. Потому что сейчас не может. Сдвинуться. Пошевелиться. Совсем.

Кира умещает во рту член до основания, молчаливо нанизанная его пульсирующей плотью.

Она сосет и сосет, сначала неторопливо, но, словно послушная отличница, соблюдая строгость ритмичности, а затем — быстрее и сбиваясь, втягивая ствол как на последнем издыхании, и тут она стонет, беспомощно и отрывисто, и…

… и он путается отчаянными движениями пальцев у нее в волосах, удерживая себя от излишне резких движений таким усилием, что приходится свободную руку сковывать в кулаке.

Сцепляет зубы — словно меж ними натянутый трос — и всего лишь перебирает пряди, наматывая их на нестабильные пальцы небрежностью. Небрежностью, что и наматывает его дыхание веретеном вокруг сбивчивого ритма ее горячего, тесного рта. И кончает.

Почти беззвучно, в голос изливаясь лишь спертыми выдохами. В лихорадочной попытке объять ладонью еще и часть ее лица — чтобы и погладить, и прощупать контур собственной головки у нее за щекой.

Когда она садится на коленях, оттирая слюни и слезы понемногу, у него в голове коротит и разнобой переживаний проходит молнией с макушки до земли. И дальнейшие свои действия он словно со стороны наблюдает.

Карелин нажимает на ее нижнюю губку, все еще в слюнях, и размазывает куда пальцы дотянутся. Кира смотрит на него затуманенными глазами, с вызовом и предвкушением одновременно, румяная как нечто сладкое и сочное, растрепанная как будто ей только что в рот кончили.

— Будет расплата, — говорит подчеркнуто серьезным тоном, — и я все равно сегодня тебя возьму.

Она прикусывает его за палец, и разворачивает Роман девушку к себе спиной столь молниеносно, что она только благодаря его хватке на коленях и держится.

— Рома, — захлебываясь смущением просит она, когда он заставляет ее сильно выгнуться и когда он раздвигает ее колени наотмашь, открывая не только две влажные дольки, но и все, что обычно скрыто под ними.

Порезом тонким и длинным он проводит языком по всей промежности, от и до, ровно и не останавливаясь. Кира дышит в простынь, поворачивая голову в сторону — будто это поможет избежать мысли о том, что он сейчас с ней творит.

— Шшш, — гладит Роман даже лодыжки, на мгновения стискивая кости, имитируя движение веревки, которыми он мог бы ее зафиксировать и лишить возможности сопротивляться, — чем быстрее ты будешь напрочь мокрой, тем быстрее я зайду сюда.

Дразнит одним пальцем он ее изнутри непростительно долго, иногда заходясь ласками вокруг навершия, но не подпуская ее слишком близко к затягивающей воронке наслаждения.

Кира выдерживает терзания, как все та самая послушная отличница, лишь порой дергаясь и поводя ногой в сторону.

Потом он намеренно доводит ее до черты, за которой белой вспышкой под веками может взорваться оргазм, однонотными порывами языка, даже жесткими и наказывающими, и — бросает, отстраняясь.

Она пытается скрыть сокрушенность стенания, но он все слышит, — слава Богу, ему все слышно и он складирует эти звуки во внутреннем сейфе, за десятками бронированных плит, — и даже покусывает ее за белую плоть бедра.

А затем разводит колени еще чуть шире и раскрывает ягодицы и кружит языком вокруг колечка. И показательно удерживает ее за ноги — когда она копошится и протестующе вскрикивает его имя — и игнорирует ее замешательство, старательно вылизывает кругами и линиями, и в нужный момент толкаясь или отстраняясь.

Выгибается Кира еще ниже, под грузом лавины нового удовольствия. И натягивает ткань простыни, хватаясь хоть за что-то, как за спасательный канат. Он не планировал так терзать ее, но остановиться — утоплению подобно. Как под водой кислорода нет и знаешь, что надо плыть и плыть, чего бы это не стоило.

Поэтому он лижет и лижет ее везде, и когда она наконец невольно толкается ему в лицо, с гортанным хрипом и оборванным мычанием, он успокаивает ее:

— Да, милая, да, сейчас.

Доводит до оргазма он ее смазанными рывками пальцев, и не дожидаясь пока Кира выдохнется, засаживает ей наполовину, сам себя удерживая руками на мягких бедрах.

Какая бы мокрая не была, так, блядь, тесно и тонко и страшно.

Обхватывая за горло, Рома тянет ее на себя, и она неизбежно насаживается больше на член. Со свистом выдыхает Карелин ей уже в копну волос, а она пытается развернуться к нему лицом — да, иди сюда, дай мне что-нибудь еще растерзать…

— Это глубоко, — задыхаясь, лепечет она, и он кое-как урывает миг поцелуя в такой позе. Не может натянуть ее ближе, потому что тогда… тогда член дойдет сразу до упора, и Карелину нужна минута — а может быть, вечность — чтобы подготовиться. — Так… глубже, чем вчера.

— Это еще неглубоко. Еще будет… глубоко. Но не сегодня.

Да, будет глубоко, когда можно будет долбиться в нее до упора часами напролет. Может в этой жизни, может в следующей. Ему и так уже повезло.

Движется он в ней ровно и с легким замедлением, насколько это позволяет поза. Ее правая ножка дрожит от напряжения — словно они на неустойчивом плоту посреди океана — и Карелин зарывается носом в укромное местечко у нее за ушком.

И входит глубже, и срывается на беспорядочный ритм.

Она ошеломленно поскуливает, когда Рома кончает в нее и позволяет ему развернуть себя, — будто временно ослепшая, — и дотерзать ее набухшие складочки до еще одной разрядки.

Роман планирует листать планшет по работе, когда Кира устало проваливается в сон, но читаемое в понимаемое транслируется весьма худо.

Она громко сопит, прижимаясь к его локтю щекой.

Протянул бесконечно долго без уродливого напора, думает он, и это еще как раз во время нескольких первых раз — так что есть шанс протянуть еще дольше.

Может, достаточно дольше, чтобы она от него точно не….

Но шанса на самом деле не случается.

И протянуть не получается.

Шанса-то, наверное, и не было.

Как говорил его дед, быть просто против — в этой жизни недостаточно. Солдат застрелился в годовщину смерти жены, и мать всегда недоумевала по этому поводу, вскидывая руки:

— Какой же это поступок, — повторяла она снова и снова, — и где здесь какая-то любовь. Нет здесь такого!

Теперь, двадцать три года спустя, Роман знал, что она просто никогда не догадывалась, что из себя любовь вообще представляет.

На следующий день он решает с пограничниками и смотрящим за южными ПГТ вопрос по рухнувшей логистике из-за новых владельцев терминалов. И на встрече звонит телефон, и на экране имя Киры.

Она ни разу ему не позвонила за все время.

Сейчас 18:11. Значит, они с Тимуром должны ехать с работы.

Без объяснений и промедлений Карелин покидает стол и берет трубку, даже не доходя до двери.

Пульсирующим эхом что-то грохочет, будто в вязкой тряске, и не сразу понятно, что это — у него самого внутри.

— Рома! — Кира задыхается, но кричит. — Сюда, это недалеко от въезда на работу…

… он срывается на бег, сворачивая к узкой лестнице, а не к лифту…

— … помоги, на Тимура напали, Рома! Это…

… кулаком бахает по капоту джипа Кирилла, и кидается к своей машине…

— … на поле, в сторону посадки, пожалуйста, быстрее, их тут тр…

… остальные заводят моторы, но он первым вырывается с парковки…

Телефон больше не возле Киры, потому что последнее, что он от нее слышит, — это испуганное взвизгивание на полуслове, но связь не прерывается, и видимо вдалеке разносится шум и гам и шуршание и… даже ее крик, одинокой птицей взмывающий над всем остальным гомоном.

Через несколько кварталов, что смазанным месивом проносятся за окном тачки, связь обрывается.

Карелин не в состоянии оторвать даже палец от руля, поэтому впервые в жизни голосом приказывает системе автомобиля набрать Лешего.

— На Тимура напали возле ее работы. Кира там сейчас, — почти что механическим голосом говорит он. — Я и ребята в пути. Много людей не бери. Отбой.

— Я вызову нашу скорую, — бросает Лешей перед тем, как отрубить связь.

— Вызови, — произносит по слогам Карелин в никуда, и отрешенно наблюдает, как собственные руки заходятся столь бесперебойной тряской, что он едва не теряет контроль за направлением движения.