Глава 34 КАРЕЛИН

Надо бы подойти к зеркалу, но он, как всегда, полагается на тактильные ощущения. Края раны остаются прежними, нагноения вроде нет, и он даже согласен сменить повязку.

Приставленный док и так лечит его по пятам — проходу не дает — так что обойдутся на сей раз.

Все они обойдутся.

Не сдохнет он от заражения крови, ну а если начнет подыхать — так все это быстро закончится.

Быстро — это в их делах синоним проблемы.

Но они, все и всегда, независимо от стороны конфликта, хотят быстро и четко, и поэтому Карелин изначально заставлял себя тормозить. Преимущество хоть в чем-то не помешает.

Он не зовет дока менять марлю или что это вообще такое — достало конкретно. Находит вату в уборной, ну и сойдет.

Пистолет под брошенной на тахту толстовкой блестит черным обрубком под тусклым освещением недокомнаты. Роман возвращается к тому самому разговору.

Как по замкнутому кругу возвращается, но разорвать бесконечность повторения — сдохнуть, наверно.

Он может только тот разговор перекапывать и пережевывать. Каждый раз долбанная ночь решений перекрывает остальные воспоминания. Он не может позволить остальной памяти существовать. Рубит жадные нити образов, что вылазят по краям, тянутся отчаянными связками — а вот она нахмурилась тогда, а вот она обернулась на балконе, а вот она, она, она…

Возвращается к тому разговору по тому плану той ночью. Когда видел ее в послед… Разговор нужно обдумать. Еще раз и еще раз. Тогда Лешей и Сан Сергеевич…

… собираются в подвале театральной студии, пустующей в нескольких кварталах от Кузнечной.

Фиговый свет даже успокаивает: у Карелина снова болят глаза, и полумрак — передышка.

— Ну че, че, а? Крути, ни крути, это тупо подстава, а он ведь теперь просто вряд ли отступит.

— Мансы не накручивай и не надо всем голову беременную делать, — кряхтит Сан Сергеевич. Он пытается устроиться на допотопном стуле, чтобы закурить.

— У подставы должен быть бенефициар, — говорит Брус спокойно, — Найдем его, это шанс. Но, да, Кулак уже не отступит.

Спокойно, а внутри — Хиросима. Все пути ведут к одному сценарию. Сама жалкая часть его надеялась тут услышать свежий подход к назревающему пиздецу. Найти альтернативный вариант.

Но из свежевыкопанной ямы, над которой кто-то стоит и смотрит на тебя, обычно способов выбраться только два.

— И сколько еще ждать, ты думаешь, Рома? — шмыгает носом Лешей. Остается уповать, что тут обошлось без кокса, хоть соображает зам на голову с приходом даже лучше обычного. Но желательно без перегибов в такой момент.

— Не думаю. Потому что не знаю. Я областного прокурора подгонять не могу вот сейчас. Может это и он сам. Я еще кое-что жду.

Связи в администрации он всегда берег на дикий случай. Выгореть-то может. Только опять же риск, что бенефициаром и есть администрация. Спусковой крючок всей неразберихи — это смена высшей власти, и новой власти на Кулака и на Бруса начхать.

Вопрос — на кого начхать сильнее.

Василий убежден, что Карелин изначально вел двойную игру, и что в конечном итоге предупреждающе натравил на Кулака шавок в погонах.

И, черт побери, у столичного черта есть фактические основания это предполагать.

— Он уймется. Он уже отстрелялся. Мать вашу, хрень же. Он отстрелялся и все. Ты жив. За его головой не гонишься.

— А тебе не кажется, Сергеевич, что подозрительно еще мы его башку целой оставили, а? Не наводит на мысли? — вскипает Лешей. — Нет, я ниче не предлагаю. Я же все понял. Слушай, давай думать, как мы дислокацию спланируем и всех на уши поставим вот сегодня. Сейчас почти два часа утра.

Зам, как всегда, утрирует — потому что фиксацию дислокаций они за десять минут решают. У самого же Лешея есть проработанный план на такой случай. Он навсегда остался в последнем десятилетии тысячелетия. Когда без царя в голове у всех, и житуха грош может стоить.

— Кирилла железно за ней закрепляем, да? — уточняет Лешей, когда обсуждение до личной охраны Бруса доходит. — Посадим ее в этом, как его, Зельнегорске, и нормально там сидется будет.

Карелин смотрит куда-то, но не видит ни черта. Иногда щелкает зажигалкой, что рука сама по себе крутит.

— Никуда никто ее не посадит, — говорит он медленно. — Никуда и никто.

Вот это хорошо у него получается шевелить мордой, чтобы там слова какие-то проговаривались. Прям слышит себя со стороны, и вроде все внятно пробивается сквозь артериальный гул в ушах.

— Лады, что за план еще? — чешет нос Лешей и с важным видом втыкает в свой листок с каракулями. — Но с Кириллом ведь?

Нет никакого плана.

Она сказала, что не высидит в заточении, а он сказал, что скорее руки себе отстрелит, чем…

Было это двенадцать тысяч метров над землей. Ну, вот прямо как сейчас. Только с герметизацией воздуха тут внизу побольше осечек.

Словно во сне, Карелин расстегивает еще одну пуговицу рубашки.

— Уберем ее вообще с горизонта. Вообще. Никаких встреч со мной. Уменьшит риск попадания под раздачу. И дезориентирует Кулакова. Пусть думает, что с ней делать и зачем вообще в это лезть, а мы ускоримся, если надо. Пусть видит, что я ее убираю.

— … че? — кривится Лешей через полминуты. — Я что-то не врубаюсь. Пусть с охраной сидит в коттеджном поселке этом. Нахуя выдумывать вообще.

— Я сказал, убираем ее с горизонта. Не делаем лишних движений. Кирилл, конечно, остается с ней. В худшем случае, пусть Кулак думает, что это будет его запасным вариантом.

— Какой запасной вариант, молодежь, какой запасной вариант, — переводит взгляд с одного на другого Сан Сергеевич. — Вы с дуба упали и кина пересмотрели. Кто будет бабу в это вмешивать. Ну пусть посидит в подвале, для проформы. Но не будет Вася за женщиной твоей гоняться.

— А кто в тачке обстрелянной сидел? Может ты, Саша? — произносит Брус так тихо, что согласный кивок Лешея слышится даже громче.

— Романыч, ну дури, ой не дури, — качает головой старший мужчина. — Не полезет он к бабе никогда.

— У него и женщины никогда не было.

— И что, — прищуривается Сан Сергеевич и промахивается пеплом мимо стакана, — если у него телка не водится, так значит, он не знает, как все работает? Еще вчера считай у тебя вон тоже никогд…

Он осекается, махнув рукой. Роман опережает зама с ответом.

— Еще раз. Я не буду с ней маячить вообще. Подчеркнуто. Он ведь пасет хату. Будет ему знак — не трогать ее.

— Если Кирилл там будет фестивалить, то как бы смысл? Маячишь, не маячишь, это ведь твоя женщина, послушай, а…

— Я НЕ МОГУ ОСТАВИТЬ ЕЕ СОВСЕМ БЕЗ ПРИКРЫТИЯ, — орет он так, что самому приходится удерживать ладонью поверхность стола. — ПОНЯТНО, БЛЯДЬ?

Он знает все минусы этой тактики. Тактики, мля.

План как Франкештейн, весь из кусков и обрубков, авангард, сука.

Знает все минусы до мельчайшей подробности. Остается делать то, что делать. Если войну Карелин будет проигрывать, он знает, как вывести Кулака из игры за минуту, и Кира не пострадает. Ему голова Васи не нужна, хоть и его пули тогда летели. Ему нужна голова того, кто столичного короля на него натравил.

А пока… учитывая все, ее лучше любым способом держать подальше от эпицентра. А эпицентр — это он.

И как жаль, что «любые способы» ограничены.

Его трясет всего лишь несколько мгновений, потому что надо успокоится. Это еще не все. Это далеко еще не все.

Он никогда не сможет пойти и — стоять и сказать ей это и смотреть и услышать и потом развернуться и уйти и следовать своим же приказам — и нужно, нужно время, чтобы оклематься от дрянной, тухлой мысли.

Но времени нет, а есть задача.

Он понимает, что только что потерял ее. Уничтожил четыре последних месяца. То есть, целую жизнь. Свою. А он-то думал, что она давно уничтожена. Да нет же, вот эти четыре месяца как раз слышал, как пульс наконец-то прощупывается.

Потому что решение он уже принял. И Кира никогда не простит ему. Не простила бы и отправку с охраной в Зельнегорск, и не поймет исчезновения без объяснений.

Он давится и давится от чего-то… потому что каких объяснений? Какие могут быть объяснения. Она даже сегодня телефон ему протянуть не решилась. Как он посмотрит на нее и прикажет переждать и запретит контакт следующие… сколько? Неделю, наверно.

Неделя как перестраховка за жизнь.

Это долго.

Как, проклятье, долго.

Он уже в невменяемом состоянии. Он посмотрит на нее и все…

— …хорош, хорош, — бормочет Лешей.

— Я тебя не понимаю, вот убей, не понимаю, — трясет головой старший.

— В этом и проблема, — бесцветно говорит Брус, и атмосфера в комнате леденеет. — Ты не понимаешь меня и ты не понимаешь Кулака. Это большая проблема и она — твоя.

Сан Сергеевич хмыкает и продолжает трясти головой, словно неверующе.

Карелин набирает кого-то одним касанием экрана.

— Позови ее сюда, — приказывает он. Переспрашивает у Сан Сергеевича: — Мариной ведь зовут твою старшую?

Тот ничего не отвечает, застыв в напряженной позе. Лешей отбивает карандашом по бумаге подобие марша. И смотрит на шокированного мужчину краем глаза, с таким выражением, словно сейчас улыбнется.

— Здравствуй, Марина, — говорит Роман, и не сводит острого взгляда со старшего мужчины напротив. — Как дела твои? Никто не обижает там, надеюсь?

Он внимательно слушает ответ дочери Сан Сергеевича.

— Как и положено. Не волнуйся. Домой сейчас отвезут, хотя путь не быстрый. Расскажешь папе потом.

Ее звонкий голос доносится из динамиков, хотя громкая связь отключена. Но истерика или злость в тоне не проскальзывают.

Старший глядит в Карешина во все глаза. Часть его мясистого лица багровеет. Но молчит.

— Конечно, — заключает Брус. — Это всего лишь… накладка. Дай трубку Мише. Вези ее обратно.

Роман не опускает телефон на стол. А держит в руке.

— Что за представление, Романыч? — взбешенный Сан Сергеевич вытаскивает свой смартфон и быстро что-то пишет. — Улет вообще. Где она находится, не гони.

— Она по дороге домой находится. Это та же дорога, в принципе, по которой ты к Кулакову в столицу ездил. Помнишь? Как это все началось?

Старший отшвыривает телефон на стол и мнет пачку сигарет. Он глядит на Бруса недоверчиво, но теперь кажется более вовлеченным в разговор.

— Я с Васей триста лет знаком, — ощетинивается тот на глазах. — И чего я не понимаю? Чего?

— Кулаков, в отличие от меня, свое место выгрызал десятилетиями и лишился всех зубов. Новые у него зубы, хорошие, не замечал? У него нет ни семьи, ни детей, ни даже женщины никогда не было. Сечешь? У Василия только его столичная корона есть и он, сука, пещерный. Он же мамонт еще. Единственный, кто не легализовался нормально. У него ничего, кроме власти нет. Он за нее на все пойдет. Ему есть что терять, и если думать, что мы рвемся к власти… Но даже если мы по факту не рвемся к власти… Ему позиции надо удержать перед всеми. Публично. На виду. Он уже пойдет на любую войну, чтобы чувствовать себя комфортно. А вернуть как было раньше — это уже недостаточно комфортно.

— … ну, пускай так, — вздыхает Сан Сергеевич и прикуривает сигарету снова. — Послушай, ты делай, как делаешь, но не наломай дров и не перегни. Вот как сейчас, с Маринкой. Потому что один раз я еще к нему схожу. Приберечь нужно этот момент. Выждать.

Лешей кивает, и Роман поводит головой, вроде соглашаясь.

— Возвращаясь к нашим баранам. То есть к Кириллу. Лады, оставляем возле хаты. И при ней везде, да? Ори скока хочешь, Ром, но это ведь все равно на виду или я чего-то не понимаю?

— Ты… ты предлагаешь… что? Ее одну… нахрен оставить, — он выдавливает из себя слово за словом. Ему нужно со стороны на себя смотреть и как бы не через себя это все толкать.

Где та самая пушка? Рома хочет ту самую пушку, она вроде в сейфе у него в другой квартире. Она нужна ему прямо сейчас. Кожа зудит и чешется.

— Да не предлагаю я такого, алло? Хорошо, Кирилл при ней, и если что — сразу в Зельнегорск ее закинет и осядут там красиво. Верняк?

— Нет, — погружает Карелин это слово в пространство, словно разворачивая кран с многотонной шпалой. — Не закинет.

Лешей отстукивает карандашом быстро-быстро.

Карелин наблюдает за входящим вызовом на свой телефон. Мигает нидерландский номер. Только Серов так звонит, когда снова работает в городе.

Этого звонка он ждал.

Серов — человек ничейный. Точнее, сверхчеловек, наверно.

Горечь желчью обжигает горло. Значит, так и будет.

Если наемник в городе, то это решенное дело.