Глава 38

Он молчит так долго, что можно предположить оборванную связь. Но она знает, что Карелин все еще там. Здесь. Теперь везде. Даже по связи его так одномоментно много.

— Что происходит? — наконец спрашивает он. Стальным тоном забивая ей гвоздь прямо в солнечное сплетение. Потому что… она слышит что под стальной нотой. Фраза короткая. На длинной голос у Карелина бы сорвался.

Она ненавидит, ненавидит его.

— Мне наконец-то открыли двери. Разве не праздник? — в конце ее голос взмывает вверх, словно сейчас сорвется истеричным смехом. — Решила тебе сообщить. Что меня завтра вечером здесь уже не будет, — практически рычит девушка.

— Где Тимур? — рявкает он.

О, ты совершил ошибку, милый. Ты совершил гребаную ошибку.

— Не знаю, — рявкает она в ответ. — Я ему не секретарь. Мне свои проблемы решать надо. Например, выбраться из своей комнаты.

Она не сразу замечает, что Кирилл поднимает руку и приближается к ней, поэтому от испуга предупреждает того:

— Не подходи ко мне. Стой вот там. Еще дальше!

— Что? — бесится Карелин по ту сторону разговора, слышится лязг и скрежет. — Что! С кем ты разговариваешь!

— Тебе ли не все равно? Спасибо за приют, мне лично на хрен не нужный. Я лучше пешком обратно пойду. Зачем ты это сделал! — срывается она.

— Кира, — выдыхает он, — восемь часов. Кира.

— Ответь мне!

— Дай мне восемь часов и я буду там. Мне четыре-пять часов ехать. Ты слышишь меня?

Ей кажется, она начинает задыхаться. Вроде сразу должно стать понятно, когда задыхаешься?

Но не очень понятно.

Его голос… его голос второй кожей защищает ее от ветра.

— На выход, — шмыгая носом, приказывает она. — Вышли все отсюда!

После того, как они покидают комнату, она заговаривает не сразу.

— Скажи мне, — хрипло требует Кира.

— Что с твоим голосом? Кто был, мать твою, в твоей комнате? Опиши мне все!

Вот от такой наглости она может реально задохнуться.

— Твой кружок декоративного шитья, умник. Они ушли уже.

— Что с твоим голосом.

— А что с моим голосом? Не хочу больше с тобой разговаривать, — внезапно сдается она. — Не надо было звонить. Я…

— Кира, не смей лож…

Она оступается на груде стекла, и осколком задевает второе окно. Из рамы тут же сыпятся остатки.

— Что это? — задыхается он. — Что это за звук?!

— Ничего, — вяло откликается она. — Стекло разбитое.

— Кира! — его нервный крик из трубки молотом проходится по ее черепу. — Какое стекло разбитое. Какое!

— Никакое. Не хочу больше. Не о чем нам говорить.

Отключаясь, бросает телефон на кровать. Когда он начинает трезвонить, устало усаживается на другой стул. Теперь в комнате холодно, как на улице.

От опустошенности Кира берет себя в руки и спускается вниз вместе со смартфоном. Кирилл смотрит телик вместе с пацанами в одной из гостиной. Кивком она приглашает его отойти и поговорить.

Самым дальновидным способом Кира настроила против себя целый дом, набитый братками. Спалила их Главному, еще и наехала. Разгромила два окна.

Чудесно, что здесь скажешь.

— Извини, — протягивает она ему аппарат и ежится, — за перегиб чего только можно. Реально ненавижу запертые двери.

Он вмиг преображается, уверяя девушку, что все нормально и отлично и окей и замечательно.

— Не парься, что он тут разнос по этому поводу устроит, — устало добавляет Кира, — когда приедет, на меня все запасы злости потратит. До вас просто руки не дойдут.

— Так по делу ведь Брус может и должен, — уверяет тот, — был приказ, и его спустили. По-другому никак. Жесть, что так получилось. Это уборщица только могла закрыть. Больше некому. Я же говорю, был приказ. Но я не досмотрел. Так что, это вы извиняйте.

Надо же. Кира впервые внимательно всматривается в симпатичное, хоть и покоцанное лицо Кирилла. Оказывается, он — великолепный лжец.

Кажись, они тут все такие. Как на подбор.

— Где съесть что-то можно?

От стресса и переизбытка чувств она наедается на целый день вперед.

Кого она обманывает?

Запихивает в себя еду по старой памяти. Когда отец сутками мог держать ее взаперти, потом Кира всегда старалась насытиться наперед.

Дом — охрененной роскоши, и плевать на это. Смешно, лакшери коттедж — место для отсидки во время криминального Армагеддона.

Она сидит в промозглой комнате пару часов, так и не убирая осколки. Потом находит у Пети черную толстовку, в которой можно утонуть. Пойдет спать к брату ночью.

Семнадцать сообщений от Тимура листает, как бесплатную вокзальную газету. Не должно было быть бла бла бла криворукий Кирилл бла бла бла не гони горячку бла бла бла Главный уже звонил и всем пиздец бла бла бла Кира, не делай резких движений бла бла бла.

Сумерки подступают незаметно. В восемь часов Карелин не укладывается, но как-то все равно. Метель, лед, трассы. Она спускается в одну из гостиных, поменьше, уж очень смахивающую на кабинет.

Решает ждать мерзавца там. Даже все равно, насколько очевидно и публично это ее ожидание. Как послушная болонка хозяина встречает.

Тимур, оценив ее настроение взглядом, быстро ретируется.

Кира врубает плазму от скуки.

В гостиной-кабинете есть отдельная уборная, и она нехотя рассматривает отражение в зеркале. Одно радует — бледность ей к лицу.

За полчаса до полуночи он входит в комнату поспешно, но потом шагает вышколенно прямо и медленно. Стараясь скрыть, как волочится левая нога.

Останавливается у письменного стола — как раз прямо напротив дивана — и все еще не смотрит на Киру.

Она пытается заставить себя пошевелиться. Хоть шелохнуться. Может, дернуть плечом. Или сесть прямо, сдвинуться к краю дивана. Но Кира не может. Движение легких — это сейчас вот олимпийское золото.

Не понимает, как ей удается смотреть на него… и все нормально, планета не сошла с оси, полюса не перевернулись, галактика не свернулась квантовой пустышкой.

— Зачем я здесь? — выталкивает из себя Кира слово за словом.

Целых три. Вау. Вот бы не расплакаться, как глупый ребенок.

Карелин поднимает на нее взгляд. Выдыхают оба одномоментно, не в силах скрыть мощь бесконтрольного отклика.

Темная ткань его толстовки задевает уродливую статуэтку, потому что рука сжимает край стола сильнее.

— Привет, — произносит он скованно.

Она отводит взгляд. Фокусируется на цветочных монокомпозициях, заполняющих мраморные настенные полки у входа.

Невозможно смотреть на него. Теперь разлука как отдельное чувство осязания. Оказывается, раньше еще легко приходилось, когда не видишь его. А сейчас, когда так близко, прямо напротив, взглядом и телом во плоти…

— Я… так будет лучше. Недолго осталось, так или иначе. Риска меньше.

— Кому лучше? — она старается не заводиться, но хватает выдержки на пару мгновений. И зачем? Зачем выдержка? Он знает, как сделал ей больно. Она просто хочет уехать. Уже уехала из города. — Кому и как лучше!

— Я не позволю тебе пострадать.

Привычно он это говорит. Прямо как раньше. Вливается в родную стихию. Шекспировскому драматизму еще не хватает байроновского придыхания, но вместо этого у Карелина всегда жадность и отчаяние в глазах.

— Не позволишь! Мне! Пострадать!

Кира вскакивает с дивана, зажимая в ладони пульт. Рвется вперед, но только до края другого дивана напротив. Теперь Карелин ближе, но все равно далеко.

Он дергается, когда ее нога задевает стеклянный стол.

— Ты… ты! Что ты хочешь от меня? — задыхается она. — Какой лучше? Ты оставил… оставил меня без охраны неделю как. Ты забыл вообще? Теперь притащил сюда. Что ты делаешь? Зачем? Это что, шизофрения?

— Я никогда в жизни, — выговаривает он так грузно, что Кира рыпается на месте, — не оставил бы тебя без охраны.

— Ч-что? — заикается она, но осекается. — Неважно. Толку мне здесь сидеть?

— Пока все не решится. Первые пять дней были непредсказуемыми.

— А я думала, все решилось еще неделю тому назад, — смеется она нервно. — Помнишь? Ты сказал, что все решилось. Ах да. Ты соврал!

Пожирающий ее взгляд словно образовывает собственное магнитное поле. Тяжело на ногах устоять. Как хорошо, что перед ногами диван. Этого мало, но все же преграда.

— Где твои волосы, — наконец-то подает голос Роман. Хриплый и жуткий. Это даже не вопрос. Он будто реально надеется, что сейчас волосы отыщутся. Осматривает ее загнанно и растерянно.

— Не. Твое. Собачье. Дело.

Пульт перекатывается по подушкам дивана, и Кира скрещивает руки, обнимая саму себя. Теперь она повернута к Карелину боком.

Черт побери, голова буквально кружится.

— Как твое самочувствие?

— Заткнись, — предупреждает она. — Тебя это не касается.

— Ты так хочешь знать зачем. Зачем, зачем, зачем. Будто не знаешь, зачем. Что именно сподвигло тебя попереться почти ночью в магазин в том районе? Ты вообще думаешь о ком-то иногда, кроме себя?

Она сама не знает, как долетает до него. Пощечина разносится по комнате не только звонким сопротивлением плоти, но и стоном-криком Киры. Ее тело защищается от боли, как может.

— Еще, — тихо говорит Карелин, поворачивая голову обратно.

Ей плевать на очевидные слезы застывшие у нее в глазах. Унижение сильнее уж точно невозможно. Хочется, чтобы ее и впрямь разорвало на куски от обиды и злости, и чтобы его всего залепило. Чтобы Карелин утонул!

Она не сразу понимает смысл его однословной просьбы.

Ладонь сама по себе скукоживается у грудной клетки. Свободной ткани ее толстовки достаточно для наполнения кулака. От бессилия. Сейчас должно успокоиться, сердце должно умаяться, вот только бы не смотреть на него, не смотреть, не смотреть…

Карелин внимательно следит за ее судорожными движениями. К ужасу Киры, он шепчет «еще» снова.

— Что ты… Какое тебе дело до моих дел! Ты самоудалился! Нет, давай прямо, — она слышит собственный голос, словно со стороны. — Ты бросил меня. Кинул. Ушел. Все. Что ты теперь хочешь?

— Я никогда, — он отлучает ее ладонь от ее же сердца, но Кира вырывается, — не бросал, не кидал тебя и не уходил.

Она смотрит в него, во все глаза. Будто карту мира только что перед носом повесили, и оказалось, что за ночь распластанная поверхность Земли полностью поменяла свою форму.

— Так это твое оправдание. Долго думал? Ты сумасшедшей решил меня выставить? Если ничего не было сказано, то и ничего! Ты… ты — мерзавец, ты знаешь? Ты передумал или нет, НЕВАЖНО, — орет она на него. — Мне плевать. Никогда не прикасайся ко мне. Никогда не подходи ко мне! Молчи, как и дальше. Молчи, молчи! Молчи!

Кира отскакивает от стола, когда Карелин снова протягивает в ее сторону руку. Что-то не так в этом скованном движении…

Он заводится столь молниеносно, что теперь сердце у нее ухает вниз уже от страха.

— Мои сомнения стоили бы очень много. Всего! Твоей жизни, Кира! Потому что… ты… вот что бы ты сделала, — он хватается за стол снова, — так это заразила бы меня сомнениями. Ты… ты… ты… ты не отправилась бы, признай, сюда добровольно и сразу. Признайся, что нет!

Ложь не выдавливается наружу словами, хотя Кира даже не знает наверняка, ложь ли это. Может быть и отправилась бы! От гнева губы дрожат.

— Так ты меня еще теперь и виноватой делаешь? — новый заход одышки спиралью кружит ей голову. — Типа, я сама на себя накликала… ты…

— Это моя слабость. Кира.

Он выдыхает неожиданно громко, когда ему наконец-то удается сжать хрупкие предплечья в своих руках. Повторяет ее имя. Кира парализована его голосом и словами, касаниями и близостью.

Пускай у меня больше ничего не останется, пускай это будет все, что будет — но это все сейчас, все происходящее будет только моим. Никаких принципов не останется.

Он дышит, будто марафон выигрывает. Блуждает болезненными глазами по лицу.

— Кира. Посмотри на меня, — его голос надламывается и ее разрывает изнутри, а снаружи ничего не видно, — Кира…

— … это моя слабость. Мне нельзя было проявить слабость. Я… не мог. Я… не мог говорить с тобой. Стоило бы много. Ты слушаешь меня? Слушаешь! Или нет! Стоило бы много.

— Отпусти меня. Отпусти.

Она не знает в какую сторону повернуть, чтобы обойти мощный разворот плеч. Мечется то в одну сторону, то в другую. Не поднимает глаз.

Не мог он говорить. Да она за неделю будто в бетономешалке прокрутилась раз двести. Он думает, Кира — безотказная что ли? Сегодня можно строить планы вместе, а завтра просто исчезать, а послезавтра возвращаться. Она так и знала, что Карелину нельзя доверять.

Они — не на равных.

Не на равных.

— Нет! Кира…

— Что… что это?