Глава 15 АЛИСА

У входа в «Все по 15» маячит полиция, поэтому чуть ли не на бег срываюсь.

Внутри важно расхаживают двое полицейских и сам начальник. Мира Никоновна и какой-то замызганный подросток сидят в уголке с другой стороны. Где-то я его видела…

Оказывается, несчастного на вид ребенка поймали на краже. Он смотрит злым щенком на всех взрослых, включая меня.

Начальник полиции всегда казался мне мудаком, но приятно получить подтверждение. Петренко уже подростка на семь лет посадить собирается.

— Где твои родители? Еще раз, имя, фамилия. Документы-с?

Тотальная молчанка от мальчугана не удивляет.

Кажется, он даже зубы сцепил за плотно сжатыми обветренными губами.

— Такими делами разве не ювенальная полиция занимается? — стараюсь говорить одновременно властно, но спокойно.

Петренко окидывает меня взглядом утомленного снисхождения.

— А вы… видите здесь «ювенальную полицию»?

Он комично оглядывается и разворачивается в разные стороны.

— Нет? — намеренно удивленно спрашивает он. — Тогда мы продолжим выполнять свою работу. Вы, гражданочка, идите, косметика в конце улицы продается.

Один из полицейских снова допрашивает мальчугана. Петренко предупреждающе позвякивает связкой ключей, будто он забыл, что не на экране американского триллера находится, а в магазине «Все по 15», в Васильках.

— Ты… разве не из детского дома? — осторожно интересуюсь у подростка.

Его голубые глаза, обрамленные пушистыми русыми ресницами, напоминают безмятежность летнего неба.

Впервые из его взгляда исчезает озлобленность. Он моргает учащенно, смотря на меня. И я невольно улыбаюсь.

— Я там не живу, — бурчит он. — Больше.

— Так, так, так. Так это сбежавший паразит, еще год назад? Ну приехали, — тянет начальник участка.

Целый год? Где же он был? И почему мне никто не сказал, что сбежал воспитанник? Мы с Матвеем, конечно, отдалились друг от друга, но не до такой степени.

— Мне уже четырнадцать, на днях было, — ощетинивается сирота. — Больше не должен жить там!

— А соблюдать закон тоже не должен?

Практически задвигаю за себя мудака Петренко и стараюсь смотреть на беспризорника прямо, а не сверху вниз.

Четырнадцать! Да ему никто больше двенадцати на вид не даст!

— Меня Алисой зовут. А тебя?

— Иван, — отвечает серьезно он через некоторое время. Теперь смотрит на меня подозрительно, но без напряжения.

— Так ты все время в Васильках был?

Он вмиг сжимается, а потом натянутой струной выпрямляется, будто выпрыгнет сейчас. И вонзиться во что-то всем телом.

— Нет! А че я должен рассказывать?

— Не должен, — смеюсь, — мне просто интересно. Мне кажется, я бы тебя встретила, если ты тут… проживал.

Голубые глаза рассматривают меня растерянно. Словно их обладатель не в состоянии решить, как ко мне относится.

Резко поворачиваюсь к Петренко и зову Миру Никоновну, которая прощается с покупателем.

— Думаю, инцидент исчерпан. Скажем так, ребенок по моей просьбе собирался приобрести товары и не совсем разобрался, как правильно сделать. Мира, я сейчас все оплачу.

— Да ты что, Алиса. Конечно! — она скашивает взгляд на начальника полиции, но тут же берет себя в руки. — Как я и сказала изначально, это недоразумение. Покупатель, вызвавший вас… Он что-то напутал.

Петренко цокает языком, покачивая круглой, как колобок, головой. Я стараюсь заговорить быстрее, но мудак меня опережает.

— А я вас знаю! — Пальцем на меня указывает. — Алиса Чернышевская. Ходите тут и решаете все подряд. Но со мной этот номер не прокатит.

Мягко смеюсь, что его сразу же обескураживает.

— Это правда, я тут хожу много. Поэтому товары для меня предназначались. Вы же знаете, что я отношение к детдому имею?

Петренко недовольно поджимает губы и подзывает одного из полицейских. А его напарник застрял в борьбе с запутанной нитью японской игрушки йо-йо.

Интересно, насколько тщательно бравые правоохранители занимались поисками пропавшего воспитанника весь прошедший год?

— Нет, ну конечно, если владелица магазина говорит, что ничего не пропало, то… — Он театрально разводит руками. — Но. Но… Мы уже взяли показания у прямого свидетеля…

Йо-йо отскакивает от ладони второго полицейского, от неожиданности тот поводит плечом, и разноцветная пластмасса на гигантской скорости летит в сторону.

В сторону, с которой в магазин заходит Сергей Степанович.

Сгорбленный, протяжно дышащий старикашка ловко отбивает своей палкой атаку ни в чем не повинного йо-йо.

— Накуралесили тут уже! Поразлетались леталкины. Так, что это тут у нас?

Выглядит так, словно он пробивает себе путь палкой, но на самом деле он только Петренко настырно отодвигает и вынуждает отпрыгнуть опешевшего покупателя.

— Кто это тут у нас в углу почивает? Ворье!

— Сергей Степанович! — Я возмущаюсь и приближаюсь к новоприбывшему. — Ну прекратите! Ваня… он перепутал. Я его еще из детского дома знаю.

— Вертихвостка!

Старикашка не жалеет усилий, чтобы ко мне эффектно развернуться всем корпусом.

— Опять ты! А все потому что ты байдыки бьешь. Мужа тебе надобно. Мужа! И похудеть сначала.

Я не обижаюсь, потому что хорошо эти выкрутасы знаю. И мне не надо худеть! Ну, может чуть. Я всегда кажусь полнее из-за перевеска груди спереди. Ну, и перевеска сзади. А все остальное у меня худое!

— Ага, и мужа, и корову, и целый огород, — улыбаюсь ему во все зубы. — Мы тут уже во всем разобрались.

Петренко намеревается вклиниться в разговор, но остановить паршивца, как Сергей Степановича, невозможно.

— Вот именно! Так, чем это ты промышляешь, юнец? Все от лени. Пахать надобно. А ну-ка, а ну-ка… Где ты работаешь?

И концом палки стучит по грязным, разорванным кроссовкам Вани.

Тот до того пунцовым становится, что я невольно бросаюсь к беспризорнику — только с другой стороны, обходя стул сзади.

— Я работал! Больше нет! Не ваше дело!

— Сергей Степанович шутит так, — пытаюсь сгладить, — видишь, он думает, что я тоже ничего не делаю. Давай…

Ошеломленно смотрю вниз, потому что теперь старикашка и мне стучит палкой по ноге.

— Тебя кормили в этом, приюте, а теперь что? Неблагодарный! Теперь вещи чужие берешь. Ты у меня работать будешь и человеком станешь!

— Я сам себя кормить могу! — вскипает Ваня.

— Не нужно кормить себя самого, — завожу опять и стараюсь в глаза ему заглянуть, — сейчас Матвей в отпуске, но я позвоню Алле…

— Я не возвращаюсь туда!

Он вскакивает, так молниеносно, что стул от него отпрыгивает и меня задевает. У Вани едва пар из ушей не идет, такой нахохоренный. Трусит лохматой головой. Русые, слегка волнистые волосы, настолько густые и пышные, что рука так и тянется погладить копну. Но их слишком много, ему срочно нужна стрижка.

— Не вернусь! — кричит он. — И работать пойду!

— Мне кажется, сейчас в детдоме лучше станет, — стараюсь убедить его, но ненавязчиво. — И я смогу помочь, только…

— Сиротам богачи не нужны, — смотрит на меня упрямо, но, слава богу, не злобно.

Я невольно улыбаюсь, слегка наклоняюсь и заговорчески говорю, чуть ли не шепотом:

— Сироты, знаешь, тоже богачами бывают, — и подмигиваю.

Замерший Ваня смотрит на меня растерянно, будто ему никогда такое и не приходило в голову.

Какой козленочек милый.

Сердце у меня лужицей растекается. Почему такой маленький он на вид, хотя уже четырнадцать?

— Ты щетку в руках держать умеешь? — кряхтит Сергей Степанович, отодвигая меня в сторону.

— Еще чего! Умею!

— Вот и отлично, — довольно стучит палкой по плитке старикашка. — А мне маляр как раз пригодится. Комнату тебе дам. Только в холодильник без разрешения не лезть!

И усами своими кустистыми двигает, как пронырливый хитрый таракан!

Все попытки повернуть сложившуюся ситуацию в другую сторону проваливаются. Петренко едва заметно кивает старику и полицейские покидают магазин. Все понятно, они в кармане у Сергей Степановича.

А мне самой некуда пристроить или забрать козленочка.

Получаю еще раз палкой по ноге, вынуждена прекратить бурные расспросы Скруджа о том, как он собирается заботиться о проблемном подростке.

Угу, потому что заботиться этот паршивец и не собирается. Получил дармовую лошадь и радуется.

У Вани есть мобильный телефон, поэтому я насильно вбиваю туда свой номер и саму себя набираю.

Он оборачивается на меня, когда Сергей Степанович тянет его к выходу.

— Пока, — почти что одними губами произносит подросток.

— Я приду завтра в гости, — отвечаю серьезно, хоть и сохраняю улыбку.

Каждый удар сердца оседает грузом, и пылью накапливаются сожаления и воодушевление, когда наблюдаю, как он перебирает худыми ногами, следуя за сгорбленным стариком. Я обязательно приду.

— // —

В субботу с утра дел невпроворот, поэтому приползаю в «конференц-зал» изрядно уставшая.

Подготовила себя морально к встрече лицом к лицу с Кулаковым, но что-то броня уже трещит, когда к двери подхожу.

Через десять минут можно выдохнуть спокойно, потому что столичное Величество уехало, и сегодня на обсуждении не появится.

Ага, спокойно.

Что-то только больше нервничать начинаю. А вдруг вообще уехал?

Впору радоваться. Но мысль, что больше никогда не увижу его вживую, кислотой просачивается во все размышления до конца дня.

Попутно решаем местечковые битвы. Церковный хор объявил бойкот поселку после грандиозного концерта. Их, оказывается, даже на разогрев не позвали. Рок-звезда Егор Лин — враг номер один. Довольно забавно, учитывая, что красавчика Егора обычно все обожают, и он отвечает взаимностью.

Музыкант теперь ищет способы загладить вину.

Кулак к вечеру возвращается. Не заметить его Кулиннан невозможно, а когда вхожу в Гостиницу, он покидает кафе-столовую с каким-то жутким на вид мужиком.

Упрямо иду к стойке ресепшена, но не потому что хотела необходимое узнать. А потому что дыра над ребрами внезапно весит тонну, и боюсь не дотащу себя по лестнице даже до второго этажа.

Дыра не может же быть тяжелой? Она же пустая.

Вообще, стоило бы ретироваться, потому что Кулаков вместе с мужиком тоже у стойки останавливаются.

Да, стоило бы подумать, но для этого нужно иметь то, чем обычно люди думают.

Панически стараюсь нафантизировать, что спросить-то у администраторши. Спасает телефон, копаюсь в нем.

Жуткий мужик собирается в Гостинице поселиться на несколько дней.

Чудненько, Васильки — теперь региональный филиал братвы кулаковских.

Спите спокойно, горожане.

Оказывается, я просила фен несколько дней тому назад, и теперь Светлана Федоровна достает его из-под стола. Выглядит все будто я реально для фена к стойке подошла. Так что, хоть какая-то радость. Адеватным человеком кажусь!

Кулаков за спиной у меня обнаруживается, когда разворачиваюсь с пакетом в руках.

Дергаюсь такой пружиной, что никак не скроешь и не переиграешь.

— Что там было сегодня?

Тон, как всегда, на грани. Интересно, он расслабляется когда-то?

Плохой, плохой поворот мыслей. Тупик.

— Ничего особенного, — пожимаю плечами. — Анатолий Иванович, кстати, сказал, что инспекция только через понедельник приедет теперь.

— Я знаю.

Ну да, есть ли вообще предел тому, как все растягивается? Я поседею к моменту, когда… когда….

Не знаю, что будет. По справедливости, в любом случае у Кулакова надо отжать средства-гарантии для стройки нового детдома, если что. Но это громада должна официально сделать.

— У тебя масло под машиной растеклось, — говорит таким тоном, будто я его тачку испортила.

Что, подкладывал бомбу под мой Ниссан и не смог пропустить мою небрежность?

— А, разницы нет, — махаю рукой и не раздумываю перед тем, как говорить, — это уже когда смотреть будут…

Едва ли язык не прикусываю себе. Чуть не выболтала про продажу машины. Так, пора сбегать в номер.

Что я и предпринимаю, но Кулаков со мной вровень идет.

Зачем, зачем, зачем!

Не наигрался еще? Я практически сдалась. Пусть идет ликует куда-то, но нет, надо передо мной опять маячить. Чтобы не забывала свое место.

От переживаний внутреннего раздрая я вся должна физически метушиться, но я удивительным образом держусь. Каждый шаг искорку порождает, и к концу коридора полымя мне до горла дотягивается, оттого и пересыхает так во рту. Выдохи выталкиваю, как зенитной артиллерией осторожно бахаю, потому что к каждому — раз за разом — морально готовлюсь и контролирую себя.

Впереди лестница, и там придется идти совсем близко. А если он сзади меня будет подниматься, то…

— Кто смотреть будет? Чего разницы нет?

Возраст почемучки у кого-то явно затянулся. На лет сорок.

Поднимаемся по лестнице рука к руке.

— Так я и собиралась в мастерскую ее везти, вот и будут смотреть, — замечательная ложь, сегодня у меня явно Меркурий в Близнецах в третьем доме.

— А мастерская где? Подогнать может туда? Лучше не езжай на ней, если проблемы.

Спасибо, ваше столичное Величество. Все вы знаете лучше меня.

— Они вроде должны сами приехать и забрать, — вру и не краснею, — я на ней не езжу, да.

Его номер в дальней части коридора, поэтому когда останавливаюсь у входа в свой, Кулаков по плану должен дальше идти.

Но он не идет.

— А ты где был? — само собой вырывается.

Нормальный вопрос для людей приятельственного знакомства.

Ха-ха.

Привет, приятель, кстати, как тебе мои соски на вкус были?

— По делам отлучился. — Он продумывает, что еще сказать. — Часть людей сюда переместил. Так удобнее. И обстрел мне не понравился.

— Этот мудак Петренко понарасследует, конечно, — бурчу я.

Ключ в руках кручу. Если вставлю, то можно сразу беседу прерывать. Поздно уже. Блин, так и не поела сегодня нормально.

Собственного озноба пугаюсь, когда Кулак невольно, порывисто шаг ко мне делает.

— Он тебя допрашивал? — хмурится он.

— Нет, с чего бы это? Я с ним на днях по другому вопросу общалась. Реальными преступлениями не занимается, зато на пустом месте придумает себе подвиг.

— По какому вопросу? — не унимается он.

Смотрю на ключ и подношу его к замку.

— Я пойду уже, устала.

Не улыбаюсь, но тело само собой смягчается. Тусклый коридорный свет оттеняет шероховатости массивного лица Кулакова. Он выглядит грозным, но собранным.

Не знаю почему, но мне с первого взгляда это в нем понравилось. А других злых агрессивных мужчин на дух не переношу. Меня вообще злость отталкивает. В случае с Кулаком, все почему-то с точностью наоборот.

Никогда не встречала такого озлобленного человека, как он. И вряд ли встречу.

— Алиса, — рвано произносит он, но не продолжает.

Придерживает все-таки дверь, когда я оказываюсь полностью в номере.

— Если Петренко будет создавать проблемы, скажи мне.

Я неопределенно повожу головой.

— Ты Петренко от меня лучше защищай, — стараюсь пошутить, но он не оценивает.

— Я серьезно прям. Он мутит здесь много. Скажешь мне, если что.

Нет, не скажу. Зачем?

И «если что», звонить не буду. Как прислал мне в сообщении. Господи, когда это было? Совсем недавно, а кажется — годы прошли.

— Спокойной ночи, — красноречиво берусь рукой за дверь.

Он отпускает створку, но с места не сдвигается. Мне вдруг тоскливо так становится, до слез. Захлопываю дверь, даже не глядя на него напоследок.