Глава 35 КУЛАК

Напор мощный. Смотрю, как пар заваливается на одну сторону, видно справа сквозит откуда-то.

Потом на руку свою гляжу, а там — смеситель и часть крана.

Там, в пятерне.

А не над умывальником.

Ненавижу эту хату уже. На хрена тогда купил, не помню. Чтобы повыше и побольше, а трехметровые окна за городом следят со всех сторон. Пять лет тому назад ткнул пальцем в квадратики проекта, лежащего на столе, а сейчас — не знаю за каким ладом мне столько белых поверхностей понадобилось.

И пять спален.

Кидаю сломанный смеситель в рукомойник, и иду воду в квартире перекрывать.

Завтра сам починю, а мастер пошел на хуй пусть. Уже заочно.

Телефон проверять не буду, потому что погну на хрен тоже. Юрист должен инфу подогнать. Там сегодня окончательно дело оборвыша спустили на тормозах по моей просьбе, но я-то жду другого.

Не напишет же она ведь.

С ней теперь через Марата общаемся. Который никогда не назовет Алису телкой, потому что он теперь ей симпатизирует. Уже раз десять сказал, что она намного проницательнее, чем кажется.

Очень ценная информация.

Бестия уже вонзила в него свои клыки.

Конечно же, проницательная. Таким оборвышам, как мне, это известно вообще-то.

Теперь мы опять в одном городе живем. Только больше в сотни раз.

Звоню Игнату, пусть отчитывается по новому направлению. По которому я решил опять больше наркоты гнать. Передумал я недавно. Вот так-то теперь. Бабло подскочет, а в администрации там опять напрягутся.

Ничего, им полезно, а мне в радость.

После качалки сообщения пролистываю. На отходнике всегда легче. Меня пот на самом деле освежает, а еще, у меня три новых смартфона в коробках лежат, если что.

В вертикальном блоке ленты один чат наверх поднялся. Впервые за три недели.

Прямоугольный блок сообщения расплывается по краям, а рамочные линии двоятся. Смотрю в буквы цифровые, и будто заново читать учусь.

Алиса: Спасибо, Вася.

Кроет меня бураном, не могу вспомнить потом в коридоре, где нахожусь собственно. Полотенцем череп деру, но потные волосы сухими не становятся.

Отряхиваюсь и отряхиваюсь, впору самому себе вмазать. Натыкаюсь взглядом на себя же, в уголке зеркала настенного, и отшвыриваю полотенце, отворачиваясь.

Последний раз писала в тот день, когда напали на нее. Ярлык отправляла. Сердце розовое, с полосками какими-то.

Постоянно мне эти штуковины раньше закидывала.

Вежливая такая, спасибо. И по имени обратилась. Хочу ответить ей, видишь, хоть раз полезным побыл.

В проблеме, что сам для нее создал.

Но она ответит, что это в последний раз.

А читать я это не собираюсь.

Игнат просит-мямлит о личной встрече. Типа не может так больше работать. Совсем распоясались, пока я на курортах Васильков прохлаждался. Сообщаю, что прочитал его гороскоп и там сказали, что он идет на хуй сегодня.

Бестия выгрызла отмену охраны, в том числе и влиянием на безопасника. Оставил Марат ей гео-маячок и тревожные кнопки какие-то. Говорит, в столице риска в десятки раз меньше.

Что же раньше не сказал, умник? Я бы жизнь свою в отходник не спустил.

Знаю, где она ошивается последние три дня, и сегодня опять поеду туда. Надо проконтролировать, что она там разворотит.

Потому что завтра я окончательно выкуплю соседствующее с археологическим музеем здание. Бумаги подписать осталось.

Она ведь теперь экспонаты спасает. И сотрудников музея.

Быстро Васильки забыла, она такая. На вид ласковая и заботливая, а на самом деле — перекати-поле. Только в паразита сиротского вцепилась намертво. Это привилегия для избранных.

Паркую тачку у выезда жилого комплекса, на противоположной стороне от парковой территории музея.

Отсюда видно и часть двора с выставкой бесполезной, и ворота, откуда сотрудники выходят.

Жую сигарету, и цифровые подписи на доках отстреливаю. Взгляд цепляется за мусор у подножья соседнего сиденья.

Алиса тут сбежать хотела, когда я облапал ее во второй раз. Скалюсь воздуху. Всегда сбежать от меня хотела. Может, и планировала.

Может, это все разыгранный спектакль — похищения и отравы — чтобы от меня избавиться? Да так подстроено, чтобы я окончательно ебнулся и выпилился.

Ну это мы еще посмотрим.

Пытаюсь стопориться в жиже дебильных мыслей, но потом ощущаю — зачем? Что хочу, то и думаю. Ей же можно воображать, что я специально ей назло стройку долбаную открыл.

Так, блядь, про комплекс точно нельзя думать. Это за рамки вообще.

Днем она выходит из музейных ворот вместе с пенсионеркой, встречать мини-грузовик с чем-то. Закипаю, наблюдая, что и Алиса какие-то тяжести прихватывает, хотя два мужика из тачки и по второму кругу могли бы сходить.

На ножке еще прилеплен гигантский пластырь. Там, где у нее страшная рана тогда побагровела. Паразит говорил, она случайно в открытую консерву прыгнула на том участке. А я пока в офисе сидел.

Прокручиваю руль, как злость внутри водоворотом перемалывает мышцы. В припаркованной машине. Колесам — пиздец. Мышцам тоже, потому что они веревочными обернулись недавно, и болят, как кислотой зашприцованные. Не от спорта болят, упырные. Только спорт успокаивает каркас перетянутых канатов внутри.

Снова выходит за пакетом протертым, и задумчиво ногу осматривает. Потом нахмуренно по телефону разговаривает.

Стопорю себя, потому что еще не вечер.

Вечером ей говорить со мной придется. Раз сообщения писать может, так и языками и губами немного поработает. Желательно, у меня во рту.

Вздыхаю, один зуб другим придавливая. Жаль, крови нет, а больно. Ну, не поработает губами, так хоть посмотрит на меня.

А я страшный. Может запугаю наконец-то, чтобы…

… чтобы что-то.

Вернувшись через несколько часов, вылетаю из тачки. Так как вижу что Алиса уже здание соседнее рассматривает, крайне сосредоточенно.

Заметив меня, оступается и руку неестественно отводит в сторону. Слежу, чтобы нога ее не слишком напрягалась. Но ход сбавить не могу. В аду только приторможу.

— Что, присмотрела уже?

Тонкий локон ей на скулу спадает. Алиса неуверенно отводит глаза, но потом возвращается взглядом ко мне. Ее рот слегка приоткрытый. Хочу чтобы дышала часто, а она назло дыхание задерживает.

Меня марью в воздухе поводит. На хрена в этом месте пространство поплавили. Зыбью ребристой дышу, и сквозь нее на растерянную фею смотрю.

Шатает меня? Шатает.

Боюсь, если шаг толкну вперед, то обрушится все. Вот все. Вместе с ней.

По хребту паника позвоночник подсекает, секция за секцией, когда Алиса неустойчивый шаг назад делает.

— Я просто смотрю. — И вполголоса размеренно объясняет: — Обещали тут три площади для временного сохранения отдать. Пока в музею крышу будут спасать.

Какая воспитанная у меня фея-обманщица.

— Ты спасать будешь, крышеспасательница? — киваю ей снизу вверх. Будто она — один из пацанов у меня на ковре.

Только затылок мне выжигает волна тремора, со спины поднявшаяся. Хочу еще нежный голос услышать. Пусть только посмеет молчать.

— Нет, — коротко отвечает она и во двор идет. Как хозяйка, без бэ. Просто смотрит она, ага.

Соплю ей в голову, только без натиска, потому что стопорюсь намеренно.

Делает вид, что меня здесь нет, когда неказистый двор разглядывает, но ножка подрагивает. Еще трогает браслет на руке. Что за цацка?

— Хочешь внутри глянуть, принцесса?

Смотрит на меня. Сердито, но теперь пылко. Господи, я с ума схожу. И сойду. Она — секунда за секундой — мою голову нежной рукой под воду опускает. И сейчас удерживать там на глубине, черной от беспросветности, начнет.

И я не выплыву.

— Взламывать — это уже за гранью. Я сама завтра все и так увижу.

— А у меня ключи есть.

Связку достаю. Теперь ключи болтаются, вниз свисая с моего большого пальца. Она на них взгляд переводит. Сейчас быстро догадается, проницательная боевая фея.

А потом разворачивается и размашистым шагом двор намеревается покинуть.

— Да, Алиса, теперь мое оно. Здание! Так какие площади вам понадобятся?

Она головой поводит, будто отряхивается от чего-то. Мне смешно становится. Видимо, от оборвыша в виде моей персоны отряхивается.

А потом волнорезом злости я сам себя на куски растаскиваю. И только та часть, что без царя в голове, живой ощущается. Надеюсь, сдохло все остальное.

Но они твари живучие, и агонизируют там как-то. Какими-то надеждами, мечтами, херней сплошной.

До щипящей болью ярости агонизируют. Так огнестрелы плоть надкусывают, когда влетают в тушку.

— Далеко собралась? Ключи только у меня теперь есть. И завтра точно также будут.

— Найдем другое помещение, — сцепляет она зубы. И лоб оттирает, видимо, от испарины.

Да, жарко сегодня, несмотря на то, что вечер уже в воздухе улегся.

— Да не найдете, — невесело смеюсь. — А ты со мной всегда договориться сможешь.

Заворачиваю вместе с ней во двор уже археологического музея.

Она теряется в шагах немного, когда я перед ней прямо всей тушей выплываю.

Ее легкий испуг меня щипцами раскаленным сдавливает. Стараюсь в пространстве меньше стать, но и в глаза хочу заглянуть.

Локон опять на лицо спадает, усталым движением руки она отводит его и пот убирает.

Не нравится мне это, блядь! Почему измученная такая? Знал ведь, что больше в больнице лежать надо было. И ножка еще не зажила.

— Пожалуйста, покинь территорию, — абсолютно спокойно и миролюбиво говорит она и даже пытается мне улыбнутся. Но не выходит. Не выходит у нее улыбаться мне!

Я взрываюсь и ключи ей в руки толкаю. Алиса охает, и непонимающе на меня смотрит.

— Договоришься со мной или нет? Давай!

— Нет, конечно!

Даю ей обойти, связка снова с большого пальца у меня болтается.

Она еще несколько шагов делает, а я на дне барахтаюсь. Потому что это то, куда она меня забросила. Или оставила. Может, я всегда здесь парализован был, просто отсутствие воздуха не замечал.

И на дне в легких водоросли застряли, и крюком каждое мгновение их из меня вытягивает вместе с гнилью, что на месте сердца осталась червей внутри кормить.

— Я и другие куплю, везде! Везде, где договоришься. Время не гони впустую!

Она оборачивается, нахмуренно рассматривая меня.

Что-то внутри где-то простукивается, когда Алиса неуверенно за край платья пальцами впивается. Горло льдом теперь дерет.

Но она одергивает себя и глаза отводит. Собирается снова разворачиваться.

Швыряю ключи на потрескавшуюся дворовую плитку, прямо между нами.

— Придется поднять, если хочешь зайти. А мне плевать, — покачиваюсь на месте, ладони в карманы просунув. — Мне плевать-то на ключи и что там и вообще на здание. Могут неделями тут лежать. Пока не поднимешь их, обманщица.

Глядит на ключи неподвижно. Ветер пыль приносит, а не прохладу. Она осторожно приближается к связке и поднимает с плитки. На меня не смотрит.

— Спасибо, — тихо говорит и уходить собирается.

Бросаюсь к ней, как безумец. За руку не хватаю, а прикасаюсь тыльной стороной ладони к хрупкому изгибу локтя.

— Алиса! Ты… ты зачем это сделала? Ты куда идешь?

— Отстань! — вдруг зло она кричит и платье одергивает. — Ну что еще?

— Еще — это все! Чем это ты здесь занимаешься! Нафига тебе музей? Ты же ожоговым собиралась заниматься.

— Не твое дело, — рычит она и в грудь меня толкает. — Ты свое получил, а теперь иди наслаждайся.

— Наслаждаться?! Ты в фантазиях живешь! Будто все тебя обидеть хотят. Но я тебя не обижал! Это ты меня с землей сравняла опять.

— Да, — задушено говорит она и зажимает рот рукой, — да.

В дверях перепрыгиваю через турникет, потому что у нее карточка есть, а вахтерша меня не пускает.

Алиса резко разворачивается, наконец-то осознав что я не отстану. Это хорошо. Потому что я не отстану. Не знаю, что будет. И что делать буду. Но она будет со мной разговаривать, мать вашу!

— Я вызову полицию, если ты будешь продолжать в здании музея.

— Вызови, будь добра, — хрипло отзываюсь и издевательским оскалом морду кривлю: — Не могу дождаться.

— Что конкретно ты хочешь? — также хрипло говорит она. Опять в глаза не глядит.

— А ну посмотри на меня.

Она губы поджимает, и отворачивается в сторону.

Мне дурно становится, как вспоминаю, что губы сочные можно было целовать и захлебываться. Сколько угодно тогда зализывал. Но столько моментов упустил, когда мог чаще мять. Нет, дальше ничего без этого не будет. Меня не будет и ее не будет. Ничего. Либо вернемся, либо все.

— Посмотри на меня, я сказал, — рублю жестко и плечо заходится нервом, желая прокрутиться.

Алиса попросту уходит, а я у входа остаюсь гореть. Не знаю, сколько стою тут. Вахтерша из стеклянной кабинки испуганно выглядывает, когда голову поворачиваю.

На обратном пути тоже турникет перепрыгиваю.

В квартире стопорю себя час за часом. Зачем ключи отдал, да и еще так? Совсем отупел с ней. Теперь нечем давить. Унизил ее, хоть и заслуживает. Она заслуживает. Просто не буду наблюдать больше, как она унижается. Не хочу и не буду!

Никуда больше не сунусь. Все. Этот поезд уехал. Даже не смотрит на меня. Подняла клятые ключи, будто ей все равно, что я гадость замыслил. Я ей проектом смиренного благородства не буду! Где оплеуха хотя бы!

Слишком красивая сегодня. Я не вывезу завтра.

Выбухиваю половину бутылки вискаря и под душем морду тру. С мылом, как когда-то учили. Нет, не пойду завтра. И послезавтра. Скажет, что я не нужен. Мне плевать, но я не вывезу.

Не любит меня. Так что здесь странного? К делу это отношение не имеет. Она мне принадлежит, и она сама хочет со мной быть.

Не любит. Смешно думать, если бы любила. Ничего, меня вообще никто никогда не любил и ничего! Как-то выжил, а теперь с Алисой дальше по-настоящему лучше будет. Вот по-настоящему какое-то «лучше». Мне любви не надо, мне конкретика нужна.

Ты мне не нужен. Ты никому не нужен. Потому что ты все портишь.

Нехилые запасы соли внутри у меня во гнили посередине. Гниль печь не может, на то она и гниль, но печет же.

Острой болью соль всасывается и всасывается, и кажется, никогда не растворится.

Надоело! Я все решу, и нормально будет. Даже если ненавидеть друг друга с Алисой станем, вместе будем. Она стопорится, потому что не понимает всего. Потому что… меньше меня хочет, чем я ее.

Но ничего. Этот безухий оборвыш столицу взял, и перед выкрутасами Алисы не остановится.

С утра бухаю еще виски и за руль сажусь. Просплюсь на том свете уже. Чекаю, нормально ли, не поводит ли совсем в стороны. Сойдет.

Оказывается, не утро, а полудень уже.

Муравьи музейные уже что-то перетаскивают в соседнее здание. Военоначальница, в красном сарафане, что-то им командует. Давай, распоряжайся моим имуществом. Женой мне будешь по-любому. Хоть в гробу я буду. Воскресну все равно и ты моей станешь.

Вылажу из Куллинана. К капоту прислонившись, курю и слежу за всеми пертурбациями.

Она меня замечает. Через минут пятнадцать, посмотрев в мою сторону несколько раз, сама идет. У меня в пятках пульс бьется, а снизу их асфальтная лава жрет. Затягиваюсь сильно глубоко. Голос ее по затылку царапинами проходится. Господи, хотя бы раз еще.

— Ты… Ты в здание заходить не будешь?

— Зачем? — сиплю я.

Внимательно смотрит на меня. Вытираю рот рукой, потому что плечо унять движением надо.

— Ты… нормально все? — спрашивает она нерешительно.

— Иди ко мне, я тебе на ушко расскажу.

Алиса вспыхивает, а у меня яйца огнем подтягиваются.

— Вася, — сбивчиво говорит, — ты что выпившим приехал?

— И выпившим уеду, представляешь?

— Это опасно очень, — выдавливает наконец.

Улыбаюсь, а Алиса хмурится. Мордашка пунцовая еще. Кто-то ее окликивает, но потом она опять ко мне поворачивается.

— Тебе нужно протрезветь. Или за руль не садись. Это не шутки. Ты десять водителей вызвать можешь.

— Я никогда с шофером не езжу. И собираюсь вон там, — на магазинчик угловой показываю, — еще и водки купить. С тобой поделюсь. И я внутрь тачки только жену свою пускаю, так что вот внутри на переднем с тобой и бухнем. Еще и на колени могу ее пустить.

— Прекрати, — вскидывает Алиса на меня воспаленные глаза, — сейчас же.

Когда уходит, отбрасываю курево. И в магазин топаю, кофе покупаю. На удивление, пить можно. В голове роща мыслей гнется, а кофеин как дождь на них обрушивается. Шелестит…

Боевая фея погладывает изредка в наш с Куллинаном бок. Через некоторое время беру второй кофе, потому что реально протрезветь не мешает. Наговорил тут уже. Странно, что в колени не упал, дурак.

Обжигаю себе руку кофе, ну и похуй. Жжет, конечно, но что-то в этом есть. Заземляет. Волдырь будет. Когда голову поднимаю, Алиса уже в шаге от меня.

— Это же кипяток совсем, — возмущается, — где аптечка?

Сдерживаюсь, чтобы не сказать, что у нее аптечка. На губах.

— Забей.

— Самой искать что ли?

Со вздохом открываю багажник кнопкой. Алиса пену от ожогов находит. Сама себя пачкает. Приказывает прислониться мне к заднему сиденью, дверь распахивает.

Слушаюсь молча. Взглядом ей все на теле буравлю. На полную мощность. Протрезвел и все еще хуже стало.

Она ожог обрабатывает, сосредоточена на моей руке. Расставляю ноги чуть, сьезжая, чтобы ей легче было дотянуться.

Когда она от аптечки отстраняется и снова сюда поворачивается, между ног моих прямо замирает.

— Уже видно, что волдырь будет, — расстроенно тянет она.

Ничего не говорю, потому что увяз в моменте, как в трясине. Хочу тут навечно остаться. Ее нежная ладонь меня за запястье придерживает.

Локоны сегодня на лицо ей не падают, но в ушах сережки круглые. Жемчужины, по-моему. Сегодня она еще красивее, чем вчера.

— Боль сходит хоть? — укоризненно на меня взгляд вскидывает.

— Нет, — вру я.

— Сейчас таблетку найду. Еще есть тут охлаждающая мазь какая-то. Но сверху пены этой… Вряд ли.

— Таблетку дай и все.

Достает обезболивающее, и теперь воду ищет. Поворачивается обратно, и я зажимаю ее ногами, как в ловушке. Алиса делает вид, что на заметила.

— Пей давай, Кулаков.

Не слушаюсь, и вхолостую таблетку забрасываю в горло. Алиса глаза закатывает.

Ногами ее зажимаю еще сильнее.

— Я хотела бы извиниться, — вдруг заговаривает она, — за то, что я сказала. Тогда.

Тон, как речь на официозе гонит. Но голос подрагивает.

— Мне не стоило этого говорить. Я поступила… омерзительно. Неправильно. Я извиняюсь перед тобой.

— Омерзительно, говоришь? — пью воду из бутылки, а за ней слежу пристально. — Извини в карман не положишь.

— А у тебя карман не лопнет. — огрызается она сразу. — Выпусти меня.

Рукой себя за дверцу держу.

Так как вот мои конечности дальше мозг слушаться не будут.

— Так что, говорить не стоило, но думаешь все также? А знаешь, мне похуй. Ты все никак не въедешь, что меня выставить откуда-то не вариант. Это касается и места между ног твоих. Извинения гони другим, они поведутся.

— А ну выпусти меня, сейчас же! — свирипеет она.

За майку меня хватает, ну а мне по кайфу. Могу вечно так стоять и ругаться с ней. Она же глаз с меня не сводит.

— Какая ты правильная, Алиса, — завожусь я, — только обещания свои не выполняешь.

— Мои обещания аннулируются твоим обманом. И нарушением обещаний мне.

Разжимаю ноги резко, и выравниваюсь. Она вынужена отступить, нервно сглотнув.

— От меня извинений не жди. Я все правильно сделал. Твой детдом не пострадает, и ты знаешь это. Просто права качаешь.

— Просто? — опешивает она, но тут же себя под контроль берет. — Да, права качаю. Я такая. Я думала, уговор есть уговор. Грош цена твоим словам, — жестко, но со слезами на глазах заяривает она.

Делает шаг назад.

— Любым.

Еще шаг.

— Словам.

Еще один шаг назад.

— После.

Дверцу со всей дури прикладываю и предупреждаю Алису:

— Ну, хорошо. Извинюсь, и что дальше? Ты не думай, что я не секу, как ты мной вертеть любишь. Я позволяю. Только тебе. Но не загоняйся.

— Да ничего дальше, — смотрит на меня пустым взглядом, — ничего. Кончено все, Вася. Извиняться не прошу. Не подходи ко мне больше.

Я на месте дергаюсь, как ветрами обдуваемый. Когда она еще дальше отходит, то срываюсь, потому что не могу стоять! И смотреть! Как уходит!

— Не подходи ко мне больше, — сорванным голосом предупреждает Алиса, обе ладони выставив вперед.

Влетаю в Куллинан, жму по газами, только не мчу никуда. А загоняю машину на тротуар напротив, переграждая Алисе путь.

И раскаляющимися металлом изнутри глазами наблюдаю, как она по капоту ладонями ударяет.

Ей теперь только назад возвращаться, к самому музею, потому что другие припаркованные тачки путь перекрывают.

Она смотрит на меня с ненавистью.

— Сядь в тачку, — приказываю, хотя она меня не слышит.

Вижу, как ее губы шевелятся, но тоже ничего не разобрать.

В руках ее появляется связка ключей от соседнего здания. И она закидывает ее прямо на крышу моего Куллинана.

Когда я медленно ручку двери поворачиваю, Алиса начинает бежать к музейному выходу.

И правильно.

Потому что я сгорю в злости, но не погибну. На моем месте выживший останется стоять. И даже обожженный, он получит то, что хочет.