Глава 9 КУЛАК

Убегает.

Куда-то не туда. Стенды с едой в противоположной стороне расположены.

Почему бы нормально не попросить воды у меня?

Потому что я — злобный псих в ее глазах.

Или потому что никакой воды Алиса не хочет. Моего отсутствия хочет.

Шмалить охота, хотя больше не курю на постоянке. Жилы фитилем нитевидным обращаются. Горючим пропитаны.

А в голове — нагар, закоптилось месиво мозгов. Впору башку до крови расчесать. Достало, ну че эта Чернышевская повсюду, а?

Брожение унять пытаюсь, чтобы землю под ногами не топтать свирепо. Хоть и на месте стою. Свирепо, потому что сам с помоста к фее прибежал, как только увидел.

Дурак.

Поворачиваюсь к правому флангу ограды, и заряжаю рабочим очень четко и внятно:

— Справа поправьте, как она сказала. И по всей длине делайте просвет!

Судя по ее реакции, сетку по всему периметру Алиса не одобряла. С чем я был полностью согласен, но промолчал.

Уже поздно снимать. До чего же криворукие, кто в открытом поле клетки ставит?

Алиса действительно пьет воду чуть поодаль, а затем отдает бутылку каким-то подросткам. Они облепляют ее сочную фигурку полчащем саранчи.

Все в поселке ее знают.

После вчерашнего меня тоже все знают, но совсем не так, как выгодно.

Разберусь со странным обстрелом позже, уж время будет. Еще как минимум неделю тут торчать.

Ни за что не уеду, пока создаем ебаный Устав. Бестия тут сразу же всех по струнке построит.

Костюмированные консультанты от Фрезя только метушиться умеют. Не хочу соглашаться с этими, как их, фременистками, но мужик хилый нынче пошел.

Да они толкают проект со скоростью улитки! На дело бы их не взял.

А вот ее бы взял.

Долбаная фея с самыми сладкими губами на свете — настоящий боец. Жаль, только не на моей стороне.

А прямо напротив.

Какой бы принцессой по рождению не была, она от своего не отступает и пашет над результатом. Одна против всех. Против меня. Она гнет и гнет свою линию, потому что верит в нее.

Как бы узнать, что там у них с родней случилось. Говорят, от нее фактически отказались. Квартирку оставили, правда, я пробивал.

Наблюдаю, бесцельно касаясь козырька, как Алиса поправляет лямку майки и улыбается каким-то соплякам с розовыми паклями. Все это время не могу догнать: в лифчике она или нет. Когда стояла рядом, не хотел глазеть. Она еще сменила платье на юбчонку сегодня, покороче. На вид — жуть, с волной несуразной какой-то. Стояк железный теперь уже больше как норма, чем измененное состояние — если не натыкаюсь на нее взглядом, то думаю о ней или вспоминаю.

Как мычала мне в рот, тогда на стоянке.

Как нуждалась в передышках.

Как дрожала вся подо мной. Упругая, но мягкая. Везде, куда смог дотянуться.

Вспоминаю, как останавливался тогда, и по рукам онемение стальными латами сдавливает. Ну нахрена стопорил себя. Не хотел напугать. Так после однофигово испортил все к хуям. Перечеркнул. А это может было единствен…

От мысли, что это единственный раз до нее дорвался, слюни кислотой оборачиваются. И что-то в грудине не заводится, как двигатель зимой барахлит, — а должно заводиться. Обязано, сука, кровь там фигачить и перекачивать.

У нее до сих пор засос на шее, который она волосами скрывает.

Каждый раз тупорыло зависаю, как только смотрю туда. И злость брюхо изнутри вспарывает, и огонь по яйцам проходится.

Одергиваю себя от воспоминаний, как всегда, и — как же достало, бляха-муха, придется себе горло перерезать, чтобы забыть наконец-то.

Оно лезет и лезет, как одну башку отрубишь — так на месте три вырастают.

Прикидываю взглядом, сколько народу забилось в эту секцию. Еще ничего не началось, а впереди уже замес и толкучка.

Алиса отдаляется от группы подростков и останавливается поближе ко мне, возле левой кромки сетки.

Экраны что-то там крутят, и кое-где фонари врубили, но дневной свет еще не рассеивается.

Стоим по отдельности, расстояние между нами никто не заполняет. Словно чувствуется невидимый протянутый трос в пространстве, и все его обходят.

Людей в изголовье секции набивается еще больше. Оцениваю, как процесс допуска ко входу осуществляется — выемка в сетке как раз отсюда видна, хоть и шагов пятнадцать до входа.

Фигово допуск контролируется. Соседняя секция полупустая, а сюда набивается неравномерно много людей.

Взволнованная Алиса спешит ко мне, заметив тоже самое.

В выемке у ее шеи блестит испарина. В висках простреливает дробью, когда пытаюсь взором оттуда оторваться. Сам тоже взмок.

— Смотри, там вообще по головам скоро будут ходить, — частит на выдохе, потому что быстро шла ко мне.

— Вижу, — не скрываю недовольства.

Указываю рукой на вход-выемку, через которую люди валят и валят.

— Вот это они должны выходить, а не входить. Пошли.

После моих окликов, охранники закрывают вход. Алиса объясняет оставшимся за сеткой, что они должны идти в соседнюю секцию. Дофига малявок, что совсем не катит.

Высматриваем давку у другого забора, и я набираю Шилова. Тот обещает немедленно оптимизировать контроль и переиграть планирование, но я отрубаюсь без реакции. Оптимизируют они, епта. Давки уже тут начинаются, а они где?

Ловлю ее обеспокоенный взгляд. Повожу головой, типа все нормально будет. Она заметно расслабляется.

Но потом оказывается, что на противоположной стороне есть еще один вход-выемка. Нам с Алисой не видно было с предыдущей точки. Она тут же туда бросается, приходится ее останавливать.

— Стоять здесь, — резко приказываю махом и, переборов себя, сбавляю обороты. — Подожди меня тут. Сейчас закрою этот и вернусь.

Там, где сейчас находимся — довольно свободно. Оставляю ее, на автомате запоминая одежду находящихся неподалеку людей.

У второго «несанкционированного» входа никого на контроле нет. Отгоняю людей, с удовольствием спустив с поводка лучшую версию себя. Злую, бешеную и недоговорную версию. Шилов по громкой связи уверяет, что три человека уже бегут сюда.

Сообщаю ему, что его ждет пиздец.

Ну так, между строк. Мы друг друга поняли.

В какой-то момент до моей стороны докатывается волна. Людей.

И теперь они наконец-то прут на выход, а не вход.

Бросаюсь к Алисе обратно, даже не замечаю кого задеваю по дороге.

В башке ватой все забито, а к телу будто кольчугу гвоздями прибили.

Каждый вдох ожогом легких оборачивается. Не потому что уже и тут давка намечается, а потому что — где она?!

— Алиса!

На месте, похожем на прошлое, ее тупо нет. Вот дрыщ в оранжевой бандане с подружкой черноволосой. Десять минут тому назад они рядом с ней тусовались.

Рыскаю по одному и тому же клаптику, через ломаные линии спешащих людей — в разные стороны спешащих, блядь.

Достаю трубу, но смысл? Не хочу тратить зрение и внимание, вдруг упущу.

Выхватываю взглядом край ее белой майки, точеное плечо и проблеск цветастого волана юбки. Алиса копошится прямо рядом с кромкой водоворота центральной давки.

— Алиса! — рвусь и рвусь. — Алиса!

Здесь уже различима какофония человеческих криков.

— Ломайте сетку! — кричу тем, кто справа еще нормально двигается. — Сетку там ломайте сейчас!

Разливается волна вторая, теперь в другую сторону.

Добираюсь до ее хрупкой руки, стискиваю. Барабанит в ушах безбожно. Эта непоседа, оказывается, вытягивает людей. Помогает, бля, чем может.

Саму же ее, если упадет, покрошили и раздавали бы. Она же ниже большинства женщин!

— Алиса! — ору так, что у самого ушах звенит.

Пытаюсь вытянуть ее за собой и, слава богу, она цепляется за меня и ногами перебирает.

Давка вокруг нас уплотняется: на волоске от того, чтобы реальный пресс со всех сторон зажал и эту часть.

Я пробиваю нам путь махами.

С детонирующим сердцем теряю ее ладонь, и различаю ее испуганный крик, теперь навсегда, как шрамом, мне в подсознанку впаянный.

Нахожу ее снова и сразу жестко перехватываю рукой за туловище, удерживая на весу перед собой. Сначала метушится, потом замирает у меня в руках.

До правого коридора, куда давка еще не докатилась, расстояния всего ничего. Но в битком заполненной толпе растерянных и взмокших людей — это вечность.

— Вася, — сипло повторяет она, — Вася.

Держит меня за руку крепко. Соплю ей на ухо и что-то говорю. Не смогу вспомнить потом, что шептал.

Сетку справа все-таки порвали. Вжимаю ее лицо себе в шею и пролазим как-то. Вырываемся на свободу.

Ветерок, лихо пробегающий по телу, пьянит. И взмокшая кожа ее рук и шеи — тоже.

Когда ставлю Алису на ноги, она взволнованно проходится ладонями по своему лицу.

Растрепанные волосы придают ей совсем юный вид.

Гашу-гашу вспышку воспоминания, как она обещала дать отлизать ей, если проиграю. Обещала-угрожала. Как шавке мне кость кинуть. А я бы…

А я бы согласился, зло вскрываю себя еще раз, каждая мысль скальпелем скользит.

Согласился бы в конечном итоге на подачку, если бы только с женщинами хоть разговаривать умел. А теперь что? Теперь сказать самому себе спасибо за полный пролет. Нет, серьезно, спасибо. Ибо я бы ебнулся, наверно. Нет, без бэ, чтобы я потом делал?

Сгребаю ее ладонь в свою и тащу в сторону уже контролируемого входа в секцию. Она едва поспевает за мной.

Злюсь на себя, злюсь на нее, и на то, что она такая маленькая. Вскипает черепушка, как котелок. Хоть весит непоседа нормально, одно, блин, радует.

Шилов уже примчался. Сортирует людей, координирует врачей со скорой. Концерт в самом разгаре, но бьет по мозгам не так сильно, как молотило подступавшее удушье в секции.

Дегенерат даже не в курсе, что от сломанного носа его спасает присутствие Чернышевской.

Ко всему прочему, один из координаторов имеет наглость пройтись по фигурке Алисы сальным взглядом. Я задвигаю ее за себя и запоминаю его морду. Хорошенько так запоминаю.

— Там была девушка с астмой, — объясняет Алиса медикам, — в зеленых шортах.

Гостью с проблемным здоровьем находят, она жива и обошлось без осложнений.

У меня, может быть, тоже астма в присутствии одной бестии, но спасать меня эта Мать Тереза вряд ли бросится.

Алиса невидящим взглядом смотрит в развороченные края сетки, когда я заканчиваю разговор с Шиловым и главным по безопасности концерта. Второй, оказывается, выступал против секционной сегрегации. С ним нахожу что-то наподобии общего языка.

— Идем, — киваю в сторону, где все тачки побросали. — Отвезу тебя домой.

— Я на велосипеде приехала, — тянет заторможенно как-то.

Не раздумывая, загребаю ее ладонь еще раз и веду к Куллинану.

— Сейчас твой велик заберем, и поедем.

Все приехавшие на велосипедах разместили их в одном месте, и Алиса сама не помнит, как выглядит одолженный в Гостинице.

Уговариваю ее, мол, пусть координаторы передадут оставшийся велик кому-то из нас потом. Ну, мы же в одном отеле живем.

Миллион лет не жил в столь паршивом месте, как Гостиница, и я из тех людей, кто к ностальгии не склонен.

В тачке молчим.

Сейчас дотащимся до отеля, а там разойдемся по номерам. И все — потом опять над каждым пунктом биться в Доме Культуры.

Консультации лучшего юриста в этой практике мне не только 3 куска в час стоили. А бессонных ночей, которыми он вдалбливал в меня хоть что-то пригодное для устного воспроизведения моей персоной.

Понятно теперь многое, а толку-то? Боевая фея не отступит.

Съезжаю с дороги на поле какое-то ровное, и торможу.

Дополнительный свет в салоне не врубаю.

У меня за ноздрями жар перегородку коптит. Так хочу повернуться всем корпусом и на нее смотреть. Зубы сам себе расшатываю.

— Пункт два один два три в доке, — делаю вид, что окрестности рассматриваю. Вечерние окрестности пустого поля. Когда ни черта не видно, то очень интересно.

— Что пункт два один два три? — поводит Алиса плечом. Какая же она… упрямая.

— Хочешь его получить?