Глава 12

Анька позвонила в половине восьмого утра — раньше, чем обычно, и уже по одному этому было понятно, что что-то случилось.

— Наташ, — сказала она, и в голосе её была виноватая интонация, которую я знала с первого курса, так она говорила, когда нечаянно выдавала чужой секрет или разбила чужую любимую кружку. — Я должна тебе кое-что сказать.

Я сидела на подоконнике с кофе, глядя на двор, где сорока уже начала утренний обход скамейки.

— Говори.

— Костя позвонил вчера вечером. — Короткая пауза. — Сразу после того, как ты ему позвонила. Он был... И я... — Она замолчала. — В общем, я сказала ему, где ты. Адрес сказала. Прости. Я понимаю, что не должна была, но он так говорил, что я не смогла не сказать, он же не чужой человек всё-таки, и я подумала, что, может, вам надо встретиться и поговорить нормально, а не по телефону, и...

— Ань, — остановила я её.

— Что?

— Всё нормально.

Молчание.

— Правда? — осведомилась она осторожно.

— Правда. Спасибо, что предупредила.

Она помолчала ещё, явно не вполне веря в такую лёгкость прощения, потом спросила тихо:

— Ты как?

— Нормально, — сказала я и добавила, подумав: — Правда нормально, Ань. Пусть приезжает.

Положив трубку и допив кофе, я открыла планшет — работа не ждала, Белов прислал правки к третьей иллюстрации, и надо было разобраться с хвостом цапли, который получался почему-то слишком декоративным, ненастоящим. Я работала, поглядывая иногда в окно, и думала о том, что ждать — странное занятие. Не тягостное, как раньше бывало, а просто странное: ты знаешь, что кто-то едет к тебе через всю страну, и ты сидишь и рисуешь хвост цапли, и это единственное, что можно делать прямо сейчас.

Он позвонил в дверь около двух.

Я отложила планшет, прошла в прихожую, остановилась на секунду и открыла.

Костя стоял на пороге с дорожной сумкой через плечо, небритый, с тем видом человека, который не спал ночь и знает об этом, но ему сейчас не до этого. Рубашка помята, волосы не уложены, он никогда не умел нормально выглядеть после дороги, это я знала наизусть. Смотрел на меня внимательно, осторожно, как смотрят на что-то, что можно спугнуть.

— Здравствуй, — сказал он.

— Здравствуй, — сказала я. — Заходи.

Отступив в сторону и пропустив его внутрь, я прошла на кухню и поставила чайник — просто потому что надо было что-то делать руками, и чайник был самым очевидным решением. Костя прошёл следом, остановился в дверях, оглядывая кухню — герань на подоконнике, горшочек с базиликом, планшет на столе с недорисованной цаплей, чужие полки с чужой посудой и моя кружка среди них.

— Ты здесь живёшь, — произнёс он негромко, будто размышляя. Не вопрос, просто осознание.

— Снимаю.

Он поставил сумку у стены, сел за стол, на тот же стул, где я сидела, читая отчёт Сергея Николаевича и посмотрел на герань.

— Красивая, — сказал он про герань.

— Хозяйская, — ответила я. — Я просто поливаю.

Чайник закипел. Я налила кипятка в две кружки, поставила одну перед ним, вторую взяла себе, села напротив. Мы сидели за столом, как сидели тысячу раз в нашей кухне на Малышева, и это сходство было почти физически ощутимым и одновременно совершенно обманчивым, потому что всё было другим: стол, кружки, город за окном.

— Зачем ты приехал?

Он поднял взгляд.

— Рассказать…

— Хм… слушаю.

Он рассказывал долго — не торопясь, не пытаясь себя обелить и не топя в подробностях, просто рассказывал. Про первый курс, про Ольгу, про то, как уезжал и не знал ничего. Про случайную встречу год назад — зашёл в кафе, увидел её, узнал. Про то, как она сказала ему про Артёма за тем же столиком, и как земля ушла из-под ног, и как он не понимал, что говорит и что делает в тот день. Про несколько встреч потом с мальчиком, с Ольгой и про то, как они решили разойтись, потому что прошлого не вернуть, а разрушать настоящее незачем. Про то, что не знал, как мне сказать, и что это было трусостью, он понимает.

Про операцию. Про то, что Артёму нужна помощь и он не мог отказать.

Я слушала, не перебивая, глядя то на него, то в окно, где июль нежился в полуденном зное и воробьи переругивались на карнизе. Слушала и чувствовала, как внутри что-то укладывается на место — не примиряется, нет, просто становится понятным. Картинка складывалась, и она не была простой и не была чёрно-белой.

— Как он? — спросила я, когда Костя замолчал.

Он чуть удивился вопросу.

— Артём?

— Артём.

— Операция на следующей неделе, — сказал он, помолчав. — Хороший врач, хорошая клиника. Должно быть всё в порядке. Он... — Костя остановился, и что-то в его лице изменилось, стало мягче, растеряннее. — Он похож на меня. Вот прямо очень.

Я кивнула.

— Я рада, что ты нашёл его, — сказала я. — И что он получит отца. Это правильно.

Костя смотрел на меня.

— Наташ.

— Это не меняет моего решения, — сказала я тихо и ровно, глядя ему в глаза. — Я не злюсь. Я понимаю, как всё вышло, и мне жаль, что так вышло. Но мы с тобой — это отдельно. И я приняла решение.

— Один шанс, — произнёс он вполголоса. — Просто один. Мы можем всё отстроить заново, я знаю, что можем. Ты же знаешь, что можем.

Я смотрела на его руки на столе — большие, знакомые, с тем маленьким шрамом на большом пальце правой, который он заработал ещё в детстве и про который рассказывал мне однажды. Я знала эти руки наизусть. Я знала его наизусть — каждую черту, каждую привычку, каждую интонацию.

— Ты хороший человек, Костя, — сказала я. — Правда. Ты не злодей и не подлец. Просто человек, который оказался в очень сложной ситуации и не справился. Я это понимаю. — Помолчав, я добавила тихо: — Но нас больше нет. Не потому что я хочу тебе навредить. А потому что так честно.

Он долго молчал, глядя в стол. Потом поднял голову.

— Ты здесь счастлива? — осведомился он — странно, почти без горечи, просто спросил.

Я подумала.

— Я здесь в порядке, — сказала я. — Это другое, но тоже хорошо.

Он кивнул. Медленно, как кивают, когда принимают что-то, что принять тяжело, но другого выхода нет.

Встал. Взял сумку. Я тоже встала и пошла к двери — он за мной, мы прошли через маленькую прихожую молча, я открыла дверь, и он остановился на пороге.

— Дядя Витя поможет с документами, — сказала я. — Я уже говорила с ним.

— Я знаю, — сказал он. — Он мне тоже звонил.

Мы помолчали. За окном на лестничной клетке было тихо, только где-то этажом выше негромко играло радио.

— Береги себя, — сказал Костя наконец.

— И ты, — сказала я…