Глава 14

Эта неделя превратилась в изматывающее состязание двух стратегий, где я была одновременно и призом, и судьёй. Костя и Андрей словно сговорились, заполняя моё пространство до краев: звонки, сообщения, «случайные» встречи у магазина или на углу моей улицы стали ежедневной рутиной. Они оба были подчёркнуто внимательны, но эта забота, наслаиваясь одна на другую, лишала меня кислорода. Мне нужно было исчезнуть, сбежать от этой двойной опеки туда, где воздух пахнет только солью, а не сложным выбором.

Светлогорск. Я выбрала его просто потому, что там было тише. Собралась быстро, почти не думая — планшет, зарядка, два тёплых свитера, Анькин дождевик, который окончательно прижился в моём шкафу. Герань на подоконнике смотрела на мои сборы с видом существа, которое повидало многих жильцов и давно перестало удивляться чужой суете. Я машинально долила ей воды, застегнула сумку и взяла телефон.

Андрей написал час назад. Деликатно, без нажима: его объект в Янтарном почти готов, там домик смотрителя, ключи он может оставить, никаких разговоров, если сама не захочу. Я перечитала сообщение дважды и убрала телефон в карман, не ответив. Даже его безупречная тактичность сейчас ощущалась как что-то, от чего надо было уйти — мягкое, но плотное давление, как его рука на спинке моего стула в кофейне.

Я дважды провернула ключ в замке, проверяя, плотно ли закрыта дверь, и начала спускаться по лестнице. Но стоило мне толкнуть тяжёлую входную дверь и выйти на улицу, как я поняла — одиночество откладывается.

Костя стоял прямо у подъезда. Он чуть переступил с ноги на ногу — его старая привычка, которую я знала наизусть: так он делал всегда, когда нервничал и не знал, куда деть свои руки и мысли. Он посмотрел на мою дорожную сумку, потом мне в глаза, и я увидела в его взгляде ту же неприкаянность, что и полгода назад.

— Таш. — Он сделал шаг вперёд, не загораживая путь, но сокращая дистанцию до опасного предела. — Поехали на Косу. Я взял машину. Ты же хотела рисовать дюны для Белова — там высота Эфа, лучшего места не найдёшь.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё резонирует от этого предложения. Он явно готовился: узнал подробности моей работы, выяснил про дюны и теперь пытался заговорить на моём нынешнем языке. В этой изматывающей старательности было что-то почти болезненное, вызывающее во мне глухое раздражение пополам с горечью.

— Буду молчать, — добавил он тихо. — Весь день. Как твой сосед.

Последние три слова повисли между нами. Он и сам, кажется, понял, что сказал лишнее — чуть сжал губы, но не стал ничего исправлять.

— Весь день молчишь, — сказала я наконец. — Как обещал.

Он кивнул. Серьёзно, без улыбки.

Взятая напрокат тёмно-серая машина пахла чужим освежителем и чистым пластиком; в ней не было ни единого нашего общего воспоминания, что в тот момент казалось мне единственно правильным. Я устроилась на пассажирском сиденье, поставила сумку в ноги и вытащила планшет, пока Костя настраивал навигатор. Стоило устройству произнести первую инструкцию, как в салоне воцарилась тишина, которую больше не нарушал ни один голос.

За окном Калининград постепенно сворачивался, уступая место скоростному шоссе, бескрайним полям и соснам, которые с каждым километром становились всё гуще и темнее. Март здесь ощущался совсем иначе, чем в городе: он не был серым и колючим, а казался каким-то притихшим, словно зверь, замерший перед прыжком. Низкое набрякшее небо с лиловатыми краями нависало над самой трассой, и я невольно думала о том, что если пойдёт дождь, мы окажемся заперты в машине вдвоём, и наше хрупкое молчание может не выдержать такой близости.

Однако дождь так и не пошёл. На полпути Костя, по-прежнему не говоря ни слова, притормозил у обочины, где старик на раскладном стуле торговал чем-то прямо с ящиков. Он вышел и вернулся спустя минуту, положив на торпедо кулёк с домашним печеньем в пергаментной бумаге; густой запах корицы мгновенно заполнил всё пространство машины. Я покосилась сначала на кулёк, а потом на него, но он продолжал сосредоточенно смотреть на дорогу. Тогда я взяла одно печенье, которое тут же рассыпалось на языке — оно было сладким, тёплым и совершенно неуместным для всего, что происходило между нами, но именно поэтому казалось странно правильным. Сама не заметив как, я потянулась за вторым.

Коса встретила ветром, таким, от которого перехватывает дыхание, если не успеть отвернуться. Я вышла из машины и зажмурилась на секунду, слушая, как он гудит в соснах — низко, ровно, как что-то живое, которому нет до нас никакого дела. Костя вышел следом, поднял воротник и тоже молчал, просто стоял и смотрел на лес.

Подъём на высоту Эфа начинался деревянными ступенями, уходящими в гору сквозь сосны, запах хвои и влажного песка, тихое поскрипывание досок. Я шла впереди. Костя — на полшага сзади, и несколько раз, когда я оглядывалась просто чтобы убедиться, что не свернула не туда, он смотрел не на тропу, а на меня. Каждый раз я отворачивалась.

Наверху я остановилась.

Дюны уходили вниз волнами — белёсые, почти жёлтые там, где ветер обнажил песок из-под тонкого снежного наста. Слева залив, тёмный, почти стальной, неподвижный. Справа, за полосой сосен, угадывалось море — его не было видно отсюда, но оно было слышно, низкое ровное дыхание, которое ни с чем не спутаешь. Между ними узкая полоска земли, которая казалась таким невозможным, таким упрямым существованием посреди двух огромных вод, что у меня что-то сжалось в груди — не больно, просто сжалось.

Я достала планшет и начала рисовать.

Сначала общий контур, линию горизонта, изгиб ближней дюны. Потом текстуру — то, как ветер оставляет на песке косые штрихи, почти как карандашные, только живые. Рука размялась быстро, нашла ритм, и я перестала думать о том, кто стоит рядом, просто рисовала, впитывала этот ландшафт, существующий по законам, до которых нам нет никакого дела.

Краем сознания я чувствовала, что Костя где-то рядом, но не смотрела. Через какое-то время, подняв взгляд чтобы сверить пропорции, я увидела его: он сидел на перилах смотровой площадки, в двух шагах, смотрел не на дюны, а куда-то в сторону залива, и в руках у него была сосновая шишка — он вертел её пальцами, не замечая этого, просто вертел. Механически, как вертят что-то, когда мысли далеко.

Я снова опустила взгляд на планшет.

Прошло, наверное, больше часа. Когда я наконец отложила стилус и выпрямилась, чтобы оценить получившиеся наброски, небо успело полностью преобразиться: на западе облака разошлись, и над заливом загорелась узкая полоса закатного света. Она была по-летнему яркой и казалась совершенно неуместной для прохладного марта. В этом внезапном сиянии дюны стали другими — мягче, теплее и словно живее.

— Красиво, — произнесла я вслух, ни к кому специально не обращаясь. — Да, — отозвался Костя.

Это было первое слово, нарушившее тишину за несколько часов. Мы оба осознали это мгновенно, и он добавил с легкой виной в голосе, что это просто вырвалось само собой. Я почти улыбнулась в ответ — буквально на миллиметр не дотянула до настоящей улыбки.

Уже на спуске я поскользнулась на деревянной ступени, где подтаявший за день наст сделал доски предательски скользкими, но он поймал меня раньше, чем я успела испугаться. Стоило мне восстановить равновесие, как он тут же убрал руку, словно этого касания и вовсе не было, а шишку, которую он крутил в руках, где-то по дороге незаметно выбросил.

— Спасибо, — сказала я. — Ага, — коротко бросил он, и остаток пути до машины мы проделали молча.

В салоне он, не спрашивая, включил печку, потому что видел, как я продрогла на ветру. Кулёк с печеньем всё еще лежал на передней панели, и я взяла еще одно — просто потому что захотелось, и этот густой запах корицы был единственным в машине, который не требовал от меня никаких решений.

Глядя в окно на сосны, стремительно темневшие по обе стороны дороги, я думала о том, что сегодня он ни разу не попытался что-то объяснять, убеждать или вымаливать. Он просто вёз меня, молчал и покупал печенье у деда на обочине. Именно это было труднее всего, ведь когда-то молчать рядом с ним я умела лучше всего на свете; это молчание было нашим общим языком, который не нужно было учить заново.

На въезде в город он остановился на красный свет. Рядом на тротуаре женщина тащила тяжелую сумку, а мужчина, выйдя из кофейни с двумя стаканами, смеялся в телефон, беззаботно запрокинув голову. Город продолжал жить своей бессовестной жизнью, совершенно не замечая нашего присутствия.

— Наташ, — позвал Костя.

— Не надо, — тихо ответила я.

— Всего одно слово, — попросил он, но когда светофор переключился, он не тронулся сразу, выждав секунду. — Сегодня был хороший день. Спасибо.

Я не ответила ничего. Лишь молча повернулась и зашла в свой подъезд.