Глава 7 · Все пропало, Августин!

– Держи-держи.

– Да держу я, вашбродие.

– Как держишь, болван? Куда вперед ногами тянешь? Не видишь, фрау еще жива!

Голоса прорезались через боль и оцепенение. Я почти ничего не чувствовала, только понимала, что кто-то поднимает мое обмякшее тело, тащит по лестнице, укладывает на кровать. Я попыталась приоткрыть веки, но сквозь щелки видела лишь неясные силуэты.

– Клади, вот так. Аккуратнее! Его сиятельство голову снимет.

– Его сиятельство думает, померла госпожа-то…

– Не твое дело, идиот. Если бы думал, что померла, не приказал бы ее в покои отнести.

– Будто он понимает. Который день без продыху пьет, ему что мертвая, что живая – все едино.

– Но-но! За языком следи. Высеку.

Мне все же удалось сфокусировать взгляд. Я узнала синюю адъютантскую курточку и безобразный горб конюха.

– Игор… опять ты? – простонала я, едва ворочая языком. – Ты зачем… зачем меня… запер?

Горбун сразу скуксился, лицо покрылось потом, маленькие глазки забегали.

– Ась? Что такое? Фрау, вам лучше? Может, принести чего?

– Заманил… запер, – как в бреду стонала я, дрожа всем телом и стискивая пальцами простыню. – Жарко мне… Воды!

Синяя куртка метнулась и принесла стакан, который сразу же приложила к моим пересохшим губам. Поддерживая мой затылок, адъютант ждал, пока я напьюсь, а я глотала жадно и торопливо, половину проливая на себя. Но все равно стало куда легче, противная дрожь постепенно стихала, и окружающие предметы обрели четкость.

– Вот так, – проговорил Ганс, отставляя стакан в сторону. – Теперь вам лучше?

– Гораздо, – призналась я. – Только не понимаю, зачем…

Адъютант стрельнул недовольным взглядом и сухо велел горбуну:

– Ступай теперь, свободен. Марту позови, а с тобой позже потолкуем.

– Как пожелаете, вашбродие, – елейно отозвался Игор и бочком-бочком, как краб, выскочил из комнаты.

Я вздохнула и уставилась в беленый потолок.

– Так вы говорите, это Игор вас в комнату заманил? – спросил Ганс и присел рядом на маленький складной стульчик.

Я рассеянно кивнула, продолжая блуждать взглядом по потолку и стенам. Во рту стоял странный мятный привкус.

– Почему вы не сказали его сиятельству?

– Я пыталась…

Ганс нахмурился и некоторое время молчал, пощипывая верхнюю губу.

– Вы помните, что произошло? – наконец спросил он.

Кивнув снова, ответила:

– Да… мы спорили… я попыталась убежать… генерал… он хотел остановить… тогда я ударила его…

– Ударили его сиятельство? – удивленно перебил адъютант, и его глаза округлились.

Я слабо улыбнулась:

– Не сильно… подсвечником по голове…

Ганс потеребил губу и понимающе кивнул:

– Тогда ясно, почему его сиятельство лежал без сознания, когда мы вас нашли. Он сам снял очки?

– Не помню. – Я вздохнула и наморщила лоб. – Кажется, нет… не сам… так вышло. Ремешок лопнул и…

Голова закружилась, вспомнилась резкая боль, разрывающая на части. Я прижала ладонь к глазам и всхлипнула. Ганс наклонился и погладил меня по волосам.

– Успокойтесь, госпожа. Все хорошо. Скажите, не чувствуете ли вы странного привкуса во рту?

– Чувствую, – призналась я. – Мятный…

– Хм… вы уверены? Может быть, металлический?

– Нет-нет.

– И нет ощущения, что песок на зубах скрипит?

– Ничего такого.

– Тогда попробуйте пошевелить пальцами.

Я послушно отняла ладонь от лица и пошевелила.

– Так, хорошо. Сожмите в кулак. – Я повторила. – Теперь согните ноги в коленях… Высуньте язык… смелее, смелее! Так. Улыбнитесь… Отлично! – Ганс откинулся на стуле и поскреб в затылке. – Вижу, все суставы и мышцы в норме.

– Я не каменею? – спросила с надеждой.

Ганс развел руками:

– Как видите, нет. И ничего подобного не предвидится. И это… это поразительно!

Я поежилась, привычно тронула кулон и вскрикнула – он показался мне обжигающе горячим. Опустив взгляд, увидела лунное мерцание, а когда отняла руку, от пальцев почувствовала слабый мятный аромат. Как странно!

Ганс ничего не заметил, только задумчиво дергал ленту, вплетенную в косичку, на лице было серьезное выражение.

– Это странно, фрау, – подытожил он. – То, что на вас не подействовала сила василиска, может значить только одно: проклятие снято.

– А это так? – осторожно уточнила я и поднялась на подушках.

Слабость отступала, мышцы постепенно наливались силой, и перед глазами больше ничего не плыло.

– Не знаю, – покачал головой Ганс. – Все в этом замке в курсе, что проклятие может снять лишь та, кто полюбит его сиятельство всем сердцем. Но вы ведь не любите его?

– Я? Нет! – Сдув со лба лезущие в глаза волосы, я свесила ноги с постели. – Еще чего! Просто я… пожалела его, наверное.

– Пожалели? – Ганс слегка приподнял брови.

Я вздохнула и принялась смущенно разглаживать оборки.

– Пожалуй, да. Там, в комнате с портретами…

– Вы видели его родителей?

– Видела. Мать… и отца. – При воспоминании о разрезанном ножом портрете стало не по себе. – Поэтому его сиятельство запрещает входить в эту комнату, Ганс? Чтобы никто не узнал, как он любит свою покойную мать и ненавидит отца?

– Его сиятельство не привык проявлять слабость, – пояснил адъютант. – И на войне, и при королевском дворе никого не волнует, насколько серьезны твои раны. Покажешь уязвимость – порвут на клочки.

– А картины? – вспомнила я. – Пейзажи, наброски… это тоже принадлежало его матери? Или брату?

– Ему самому, – печально улыбнулся Ганс. – Еще будучи лейтенантом в кадетском корпусе его величества, его сиятельство обнаружил в себе склонность к изобразительному искусству. Проходя службу в Альтарской империи, он выучился живописи у лучших мастеров. После принятия титула у его сиятельства оставалось все меньше времени на искусство, да и проклятие выдерживать с каждым годом все труднее. А после того как окаменела третья герцогиня Мейердорфская, Гретхен, его сиятельство окончательно отказался от прошлого и запер его под замок, чтобы никто не видел, каким он когда-то был и каким больше никогда не станет.

От этих слов по коже снова пополз холодок. Я зябко передернула плечами.

– Как глупо… просто глупо заживо хоронить себя. Ненавидеть всех вокруг за ошибки прошлого. И если я не умерла, если проклятие снято… возможно…

– Это может достоверно подтвердить только его сиятельство, – перебил адъютант. – Но герцог не желает никого видеть. Придя в себя, он сразу заперся в покоях.

– Что за ребячество, – закатила глаза я.

– Ох, фрау, – вздохнул Ганс. – Его сиятельство очень убивался, когда понял, что волей случая едва не убил и вас. Я знаю его достаточно, чтобы гарантировать это.

– Тогда мы должны проверить, снято ли проклятие. – Я вскочила на ноги и подалась к дверям. – Немедленно. Сказать ему, что я жива.

– Но ваше здоровье… – попытался остановить меня Ганс, поднимаясь со стула.

Я отмахнулась:

– Со мной все в порядке. Недаром любезная мачеха говорила, что вместо того чтобы зачахнуть, я цвету, как пион. Что, если все ошибались? Что, если есть и другие условия для снятия проклятия? Вашему герцогу не нужно будет больше таиться и хоронить собственное прошлое, и никто из девушек не умрет. Идемте же, Ганс. – Я потянула его за рукав. – Идемте.

Я выбежала из комнаты, адъютант за мной.

Было немного не по себе. Как отреагирует генерал, когда увидит меня, живую и невредимую? Почему проклятие не подействовало? Я вспомнила, как что-то лопнуло в тот момент, когда василиск поглядел смертоносным взглядом, и снова рассеянно тронула кулон. Он больше не обжигал, но был теплым и приятным на ощупь. Жюли сказала, что это память о моих родителях. Возможно, в нем кроется какая-то тайна? Или дело в моем иномирном происхождении? Все это только предстояло выяснить, а пока мы шли по коридорам, пульс колотился в такт шагам, и я не думала, что скажу генералу, когда увижу его, а думала о девушках, которые навсегда застыли каменными изваяниями. А еще о том, что едва не стала одной из них.

Мы еще не дошли до дверей, как с улицы донеслись выстрелы. Ганс остановился столбом, а потом рванул к лестнице.

– Куда? – ахнула я.

– Возвращайтесь в комнату, – вместо ответа крикнул адъютант. – Это может быть опасно.

– Вот уж нет.

Я подобрала платье и бросилась следом. За первым выстрелом прозвучал второй, потом послышался звон разбитых бутылок и свист.

Мы пронеслись мимо часовых, и Ганс погрозил одному из них кулаком, прошипев на бегу:

– Куда смотрел, морда? Почему его сиятельство упустил?

– Приказал, вашбродие! – промычал часовой. – Застрелить грозился!

– Я тебя самого застрелю, сукин ты сын! – в запальчивости пообещал адъютант, схватился было за пистолет, но передумал и, взяв меня под локоть, вытащил в сад.

Снова выстрел и звон бутылки. Потом во все горло, невпопад, песня:

– Однако как он убивается по своей жене, – делано восхитилась я, взметая юбками гравий и опасливо поглядывая по сторонам, боясь, что увижу склонившиеся у дороги статуи, но бежали мы, к моей радости, через другую аллею. – Может, не будем мешать его счастью?

– Напротив, – отдуваясь, возразил Ганс. – Мы должны. Если его сиятельство уйдет в загул, это надолго.

– Так что из того? – хмыкнула я.

Рассвет едва золотил небо, утренний ветерок приятно обдувал лицо.

– Я понимаю ваше негодование, фрау, – бросил Ганс через плечо. – Вы только что по счастливой случайности избежали смерти. Но представьте, что на краю пропасти может стоять целая страна.

– Ваша?

– Наша, – с нажимом ответил адъютант. – Через пару дней на королевском балу состоится встреча послов Кентарии и Альтара, и его сиятельство – гарант нашей безопасности. Если он не явится на эту встречу, некому будет вести переговоры и представлять интересы Фессалии.

Я хотела что-то сказать, но за зеленой стеной из плюща раздался плаксивый и уже узнаваемый мной голос Игора:

– Ваше сиятельство, позвольте пойти? Виверн накормить надобно…

– Без тебя накормят, – пьяно проговорил генерал. – Пой, говорю!

– Голосом не владею…

– Застрелю, скотина! Пой! Денег нет, счастья нет!

– Все прошло, Августин! – скрипуче подхватил Игор.

– Ах, мой милый Августин, все прошло, все! Кидай!

Кряхтенье, свист, выстрел и звон стекла.

– Попал! – закричал генерал и загорланил во всю мощь:

Мы завернули за живую изгородь и очутились на небольшой полянке, окаймленной розовыми кустами, на газоне лежал поливочный шланг. Под ноги мне подвернулось бутылочное стекло, я вскрикнула и взмахнула руками, чтобы не потерять равновесие. Оба – генерал и конюх – повернулись ко мне. У Игора выпала из рук пустая бутылка и покатилась по постриженной, блестящей от росы траве. Генерал пошатнулся, переступил сапогами, в руках дернулось дуло охотничьего ружья, и я испуганно остановилась.

– В гроб ложись, смерти жди, – прохрипел генерал не то слова из песни, не то приказ, икнул и взвел курок. – Не боюсь никого! Ни дьявола, ни призраков! Все прошло, все!

Его лицо исказилось, уголок рта ритмично подергивался, как в нервном припадке, растрепанные волосы липли ко лбу, и порванный ремешок от очков был завязан вокруг головы на тугой узел.

– Ваше сиятельство! – прокричал вставший рядом со мной Ганс. – Жива она. Видите? Жива.

– Я жива! – закричала тоже. – Вот я стою, говорю с вами. Проклятие не сработало.

– Врешь, – зарычал генерал, и дуло ружья описало полукруг. – Никто не выживает под взглядом василиска. Мой ненавистный отец… и Мартин… и Тереза… и Гретхен… все прошло, все! Теперь осталось и мне…

Он повернул ружье и, вскинув голову, ткнул дулом в подбородок. Я вскрикнула, Игор повалился на траву, и только Ганс быстро сориентировался. Метнувшись в сторону, он подхватил лежащий на земле шланг, обернулся ко мне:

– Фрау, вентиль, пожалуйста!

Я сразу поняла и крутанула торчавшее из земли колесико. Из резиновой кишки ударила струя, которая сшибла генерала с ног. Ружье выстрелило, я снова завизжала и зажала уши ладонями. От отдачи генерал не удержался на ногах и плюхнулся на задницу. Ружье откатилось в сторону, Ганс бросил шланг, метнулся к господину и пинком отшвырнул ружье подальше, в кусты.

– Довольно, – задыхаясь, проговорил он. – Ваше сиятельство! Фрау Мэрион не призрак и не покойница. Проклятие не сработало.

– Как… – начал генерал и умолк.

С халата ручьями стекала вода, черные брови над очками прыгали, нервный тик по-прежнему дергал щеку, а я стояла, растерянная и немного испуганная, не зная, что делать теперь.

– Как, – повторил генерал, все еще сидя на траве и покачиваясь не то от изумления, не то от хмеля. – Этого не может быть… Жива?!

– А вы, конечно, уже приготовили живописное место для моей статуи, – хмыкнула я. – Веселитесь, палите по бутылкам, распеваете песни с конюхами. Празднуете, одним словом.

– Праздную? – переспросил генерал, недоуменно оглядываясь по сторонам.

Игор скулил, лежа на траве и не поднимая головы. Ганс закрутил вентиль, потом уверенным шагом подошел к господину и встряхнул его за ворот халата.

– Ваше сиятельство, – твердо сказал он. – Поднимайтесь, пожалуйста. Покутили – пора и честь знать, надо на боковую, а там…

– Не верю, – прохрипел генерал. – Ничему не верю. Подойдите!

Он протянул руку, подержал ее на весу. Я видела, как дрожат его пальцы. Страх снова кольнул в сердце, но я вспомнила, как впервые увидела василиска, как рухнула в объятия Жюли, вспомнила, с каким подобострастием смотрела на герцога моя мачеха, как бледнел Якоб. Все, что видел вокруг себя генерал, – это страх, страх и ненависть. Сначала от своего отца, потом от брата, потом от всех остальных людей. Я глубоко вздохнула, тряхнула головой и шагнула вперед.

– Вот, потрогайте.

Наши пальцы соприкоснулись.

Генерал медленно сжал мою руку, погладил ладонь, будто лаская.

– Удивительно, – выдохнул он. – Вы удивительная.

Он замер, и я пожалела, что в этот момент не вижу его глаз, но очень хорошо чувствовала эмоциональную бурю: неверие, смятение, восторг. Мне вдруг самой захотелось, чтобы проклятие пало, захотелось увидеть его глаза… не золотую дьявольскую бурю, не сияние смерти, нет. Человеческий взгляд, теплый и настоящий.

– Неужели свободен? – прошептал Дитер и принялся подниматься, опираясь на плечо Ганса. – Свободен! Свободен!

Я впервые увидела, как генерал улыбается, немного нерешительно, словно боясь спугнуть свалившееся на него счастье.

– Осторожно, ваше сиятельство, – предупреждающе шепнул Ганс. – Это нужно проверить.

– Да-да. – Дитер продолжил улыбаться во весь рот. – Да-да, надо проверить. Но я чувствую, как проясняется голова, как уходит боль… Мэрион! Вы моя спасительница. Вы… – Тут он посерьезнел, сморщился и, приложив пальцы ко лбу, к налитой шишке, с ребяческим удивлением и обидой проговорил: – Вы ударили меня по голове.

– Простите, ваше сиятельство, – слегка улыбнулась я, – но вы наорали на меня и едва не превратили в камень. Надеюсь, теперь квиты?

– Ничего не случилось бы, не войди вы в комнату, – ворчливо заметил генерал и ладонями пригладил мокрые волосы.

Он трезвел на глазах и постепенно превращался в того заносчивого индюка, каким я его увидела впервые.

– Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, – перебил адъютант, продолжая поддерживать господина под локоть, – что в запретную комнату фрау Мэрион попала не по своей воле. Ее втолкнул туда Игор.

Теперь все мы смотрели на конюха. Тот заскулил и пополз по земле, обтирая пузо о траву.

– Это клевета, – закряхтел он, пуская слюну и злобно косясь на меня маленькими глазками. – Добрый господин, эта женщина клевещет на меня.

– То есть как? – возмутилась я, едва не подпрыгнув на месте, в горле заклокотала обида. – Игор, как ты можешь? Я ведь ни словом не обмолвилась…

– Обмолвились, когда приходили в себя, – заметил адъютант Ганс, брезгливо глядя на конюха сверху вниз.

Тот заверещал, захрипел, как рвущийся с цепи пес, и принялся визгливо кричать:

– Ложь, ложь! Эта женщина безумна! О мой господин! Я всегда был верен вам! Накажите ее! Накажите! Убейте! Обратите в камень! Лживая дрянь! Она…

– Заткнись, – приказал генерал так холодно и властно, что горбун сразу же умолк и только трясся всем телом да пускал слюну.

Я глубоко дышала, усмиряя рвущееся из груди негодование. На лице Ганса отражалось крайнее презрение.

– Мэрион, это действительно так? – спросил генерал, не глядя на меня. – Вас втолкнул в запретную комнату Игор?

Я облизала губы, немного подумала и ответила негромко:

– Да, ваше сиятельство.

– Хорошо, – кивнул генерал и снова улыбнулся, на этот раз жутко, как хищник. – Я должен проверить, действительно ли проклятие снято. Прошу вас, дорогая жена, отвернитесь. И ты, Ганс.

– Нет-нет-нет! – завизжал горбун.

Я прижала ладони к груди, чувствуя, как едва не выпрыгивает сердце, но не могла сдвинуться с места. Тогда адъютант шагнул ко мне и положил ладонь на мое лицо.

– Не смотрите, – шепнул он.

Я послушно зажмурилась, холодея от страха.

– Нет, господин, нет! – кричал горбун. – Она лжет! Все они лгут! Она такая же, как Тереза! Как Катерина! Как Гретхен! Все они, все-все! Недостойные лживые твари! Я защищал вашу тайну, хозяин! Хранил ее и вас! Я…

– Игор, – позвал василиск. – Посмотри на меня.

Горбун завыл. Мне снова захотелось зажать уши, но я лишь уткнулась носом в грудь адъютанта. К горлу подкатила тошнота, голова загудела, будто рядом из всей силы ударили в гонг. Я покачнулась, но Ганс не дал мне упасть. Сквозь обложивший уши звон я слышала сухой шорох и скрежет, с каким, должно быть, осыпаются камни. Ганс тяжело дышал, его куртка медленно пропитывалась потом. Наверное, взмокла и я сама, но не ощущала этого. Потом услышала голос:

– Все.

И долгий свистящий выдох, закончившийся странным вздохом.

Я отняла лицо от груди адъютанта и прижала ладони к губам. В траве, там, где недавно лежал Игор, валялся булыжник, отдаленно напоминающий человека: колени подтянуты к подбородку, голова запрокинута, рот широко распахнут, и из него на траву сыплется каменная пыль. Над камнем стоял генерал и поправлял очки.

– Проклятие не исчезло, – тихо проговорил он. – Не исчезло… Идите домой, Мэрион. Куда хотите.

Его плечи опустились, он весь сгорбился и постарел. Я сглотнула вставший в горле комок и прошептала еле слышно:

– Дитер, но…

– Уходите! – повторил он, отшатываясь. – Если желаете, я верну вас в поместье Адлер-Кёне завтра же. Вы ведь этого хотите, да? Ступайте. И не смотрите на меня. Никогда, слышите? Никогда больше! – Он закрыл лицо руками, пошатнулся и повторил на выдохе: – Все пропало, Августин… Все прошло, все…