Глава 5

Снова пончики и сбежавшая семья

Майя

На обед домовые готовили куриный суп с капустой и келенийскими приправами, воздушный картофель и говяжьи полоски с луком, а на десерт — бесчисленное количество кексов с фруктами. По распоряжению ректора мне выделили небольшой стол возле окна — во время готовки я могла любоваться изумительным видом, который открывался отсюда на Веренбург и окружающие его леса. Деревья облетели и теперь стояли угрюмые, нахохлившиеся: город казался укутанным в лохматую шубу. А скоро пойдет снег… Когда-то я любила кататься с горки — возвращалась домой, словно заснеженный медвежонок, и бабушка обметала меня веником в прихожей, а родители сдержанно говорили, что я, должно быть, измерзлась, и нужно скорее выпить горячего чаю. Это было давно — тогда я верила, что они меня любят.

Потом ни от любви, ни от веры в нее не осталось и следа. Бабушки не стало; вернувшись домой после похорон, отец не выдержал и пробормотал: «Прибралась наконец-то, старая сука», и было видно, что он испытывает невероятное облегчение. Я была потрясена до глубины души: бабушка была самым добрым человеком на свете, она никогда не сказала дурного слова зятю и дочери — когда я, заливаясь слезами от горя потери, спросила отца, что такого ему сделала бабушка, то он ударил кулаком в стену возле моего лица и заорал:

— Она жила здесь! И ты тоже! Ты тоже тут живешь, тварь!

Все, что я смогла сделать в ту минуту — уползти в свою комнату, утопая в слезах. Уже после я поняла, что тогда отец боялся. Боялся так, что забывал себя.

— Ловко у вас получается, — одобрительно произнес один из домовых. Он запрыгнул на высокий стул и стал с любопытством смотреть, как я выкладываю пончики в широкую кастрюлю с разогретым маслом. Остальные домовые тоже глядели в мою сторону: их искренне удивлял человек на кухне.

Люди готовят очень редко, считая стряпню баловством или чем-то вроде хобби. Зачем торчать часами у плиты, когда можно поручить это дело домовым, которые есть в каждом доме? Конечно, иногда красавицы брались за стряпню, чтобы впечатлить кавалеров — за этим Вера и выпытывала у меня рецепт пончиков. А для меня готовка была частью жизни — хорошей, очень светлой частью.

Я создавала то, что приносило радость. Это придавало моей жизни особый смысл.

— Если хотите поучаствовать, то приглашаю окунать пончики в глазурь, — сказала я. Домовые радостно закивали — для них мои пончики, я и участие в совместной готовке было чем-то вроде развлечения — и весело принялись за дело. Один из них задумчиво предположил:

— А если сделать такие пончики с начинкой?

— Можно и с начинкой, — согласилась я. — Например, с клубничным вареньем. Но тогда понадобится кулинарный шприц.

Сказано — сделано. Вскоре мне принесли и шприц, и банку варенья: я наполняла пончики и, кажется, впервые в жизни по-настоящему чувствовала себя на своем месте.

Можно быть инженером, который строит мосты. Можно быть врачом, который проводит тончайшие операции на сердце. Можно быть магом, который способен выращивать цветы на снегу. А можно печь пончики — и это дело ничуть не ниже и не хуже всех остальных человеческих занятий. Когда пончики были готовы, то домовые выложили их на блюда и оставили остывать, а я вымыла руки, посмотрела в окно и подумала, что в это время бегала бы по городу с коробом на спине, разнося курицу в панировке.

И вот моя жизнь изменилась — пусть это и заставляет меня вздрагивать от волн страха, что подкатывали к сердцу. Стряпня помогала мне отвлечься, заставляла думать только о пончиках, но сейчас мне вновь сделалось не по себе.

Домовые понесли тарелки и подносы в зал — близился обед. Я осторожно выглянула из кухни: самые нетерпеливые студенты уже рассаживались за столы. Вот пришел Виктор и, потирая руки, уселся за стол с видом самого голодного человека на свете. Спустя несколько минут появился ректор Холланд — на носу у него были маленькие круглые очки, в руках он держал какие-то исписанные листки бумаги, и я неожиданно вспомнила, как вчера вечером он держал меня, не давая свалиться за комод.

По спине пробежала волна мурашек. Нет-нет, лучше о таком не думать. Я магическая диковинка, которую спрятали в академии, чтобы она не наворотила дел, вот и все. Буду сидеть тихо, готовить пончики и надеяться, что ничего страшного со мной не произойдет.

Я хотела поступить в академию — и вот я в академии. Пусть не как студентка, но все же.

Постепенно зал заполнялся студентами и веселыми голосами, и я с особенной тоской поняла, что не принадлежу этому замечательному веселому братству. Холланд ел суп — быстрыми аккуратными движениями — успевая при этом что-то рассказывать Виктору, то и дело кивая в сторону своих бумаг. Пришли другие преподаватели, и немолодая женщина в темно-синем платье с бесчисленными браслетами на запястьях и цепочками на шее с любопытством посмотрела в сторону кухни.

Один из домовых потянул меня за рукав.

— Поешьте, миррин Майя, — пригласил он. — Мы для вас накрыли.

На моем столе действительно уже стояла тарелка с супом и блюдо с картофелем и говядиной. Отходя от двери, я почувствовала на спине острый взгляд и, обернувшись, увидела, что Холланд неотрывно смотрит в мою сторону. Увидев, что я обернулась, он махнул рукой и позвал:

— Миррин, на минуту.

Я кивнула, чувствуя, что ноги становятся ватными. Казалось бы, ректор не делал мне ничего плохого, он вообще был со мной дружелюбен и мил, если учитывать его заледеневшую сухую натуру, но мне делалось не по себе, когда он был рядом. Я вышла в зал, запоздало вспомнила, что не сняла поварской фартук, и спросила:

— Да, мирр ректор?

Преподаватели смотрели на меня с любопытством. Холланд подвинулся на скамье, я машинально села рядом с ним и только теперь почувствовала запах ректора: прохладный аромат духов с древесными нотками, сквозь который пробивалось что-то очень опасное. Ощущение было таким, словно по моему позвоночнику кто-то провел мокрым пальцем.

— Где ваши родители, миррин Майя? — спросил он и кивнул в сторону своих бумаг. Я посмотрела на них: полицейский отчет с доброй дюжиной гербов и печатей и резко подчеркнутое слово «выбыли».

На мгновение мне показалось, что мой живот наполнился льдом. Я почти не думала о родителях с тех пор, как они выставили меня из дому, но сейчас меня снова окатило страхом.

— Не знаю, — глухо ответила я. — Должны быть по месту регистрации.

— Они уехали, — произнес Холланд. — Полицейский инспектор сообщает, что нового места жительства не сообщили и уезжали в явном страхе за свою жизнь. Вы точно не знаете, где они?

— Не знаю, — прошептала я. — Но это был не страх, мирр ректор. Это было облегчение.

Они просто хотели держаться от меня как можно дальше. Вот и все.

* * *

Джон

После обеда я напомнил себе, что сегодня все-таки суббота. Выходной, который должен быть даже у ректора академии. Но, вернувшись в ректорскую часть замка, я внезапно обнаружил, что понятия не имею, чем заняться для отдыха.

Не отправиться ли в Веренбург? Посидеть в каком-нибудь кабачке над кружкой хорошего темного пива, заглянуть в театр — что там, интересно, дают в Малом королевском? Я вдруг подумал, что слишком долго сидел в академии, словно угрюмая старая сова в дупле. Надо выходить в мир не только для того, чтобы посмотреть, как Майя Морави расправляется с чудовищами, не понимая, как именно это делает.

Почему-то от мысли о Майе мне сделалось не по себе. Внезапно захотелось пойти в ту комнатушку, которую отвели для магической бомбы, и запечатать ее навсегда. Нет бомбы — нет проблем.

Я осадил себя: девушка, в конце концов, не виновата в том, что с ней произошло. И никому ничего плохого не сделала. Ладно, решено: все мысли об академии и бомбах задвигаем в самый дальний угол, одеваемся стильно и прилично, как и подобает джентльмену моих лет и положения, и отправляемся в Веренбург. Любая пьеса, пусть даже самая дурацкая, потом приличное заведение с хорошей кухней, а там видно будет.

Но моим планам не суждено было сбыться. Когда я переоделся и вышел в коридор, то первым же делом наткнулся на Анжелину Хольцбрунн, и настроение, которое было относительно ровным, немедленно превратилось в скверное. Анжелина вела практические занятия по магии проклятий, отрабатывая заклинания на манекенах, была внучкой настоящей феи и поэтому обладала просто сокрушительным очарованием. Вот и сейчас, глядя на ее прелестное личико, словно вылепленное великим скульптором, золотые волосы, уложенные в причудливую прическу и слишком глубокий вырез платья, я невольно ощутил волнение.

На Анжелину нельзя было смотреть с холодной головой и равнодушным сердцем. Не было такого мужчины, который отверг бы ее чары: я пока умудрялся устоять, но с каждым разом у меня получалось все хуже.

— Мирр ректор, — мурлыкнула Анжелина. В коридоре никого не было — здесь предпочитают не отираться просто так. Тонкие пальчики кокетливо пробежали по моей груди, Анжелина улыбнулась настолько нежно и соблазнительно, что я с трудом сдержал ответную улыбку. На миг мне почудилось, что с ее губ мягко слетел лепесток огня, и все во мне дрогнуло, подаваясь навстречу: смять эти губы поцелуем, присвоить эту женщину, взять то, что само идет ко мне в руки.

— Миррин Анжелина, — произнес я, понимая, что служебный роман — то, что мне нужно меньше всего. Когда-то мой отец не имел ничего против, скажем так, свободных отношений с привлекательными коллегами, но я работал в академии не за тем, чтобы кого-то укладывать в постель.

С точки зрения Огастаса Холланда я был идиотом. Ну что ж.

— Куда-то собрались, — констатировала факт Анжелина. — Там отвратительная погода, Джон, а я сварила отличный глинтвейн. Как насчет переместиться в место поприятнее?

Она не кокетничала, она сразу брала быка за рога. Я мысленно прикинул, какие выгоды Анжелина захочет извлечь из нашего союза: я, разумеется, должен буду продвинуть ее на кафедре проклятий от ассистента до заместителя заведующей, про такие пустяки, как премии, повышение заработка и стажировки в лучших академиях планеты, уже не упоминаем. Анжелина никогда не была хрупкой барышней, которая мечтает о нежных чувствах: если она чем-то занималась, то исключительно ради своей пользы.

Если ей будет выгодно, то она и черта соблазнит.

— Терпеть не могу глинтвейн, — ответил я и вдруг обнаружил, что уже обнимаю внучку феи: мои руки мягко лежат на ее талии, от Анжелины веет теплом и чем-то таким, от чего волосы начинают шевелиться на голове. Феи это те еще стервы: не родился еще мужчина, который способен остаться равнодушным перед их очарованием.

Анжелина могла бы подарить мне самое высшее, самое утонченное наслаждение — но я понимал, что за него придется заплатить. Слишком много и слишком дорого.

— Пустяки, у меня есть ханнское вино. Поможешь открыть? Там всегда капризные пробки.

Я все-таки смог убрать руки с девичьей талии, сделал несколько шагов в сторону и подумал, что это похоже на бегство. Как говорил мой отец при жизни, не стоит удирать от своего счастья, но я точно знал, что это не оно.

— В другой раз, миррин Анжелина, — ответил я, и в это время на лестнице послышались легкие шаги. Кто-то поднялся, свернул было в коридор, но, заметив нас, ойкнул и задал деру. Судя по запаху выпечки, я понял, кто это был, и мое настроение окончательно сделалось угрюмым.

Анжелина улыбнулась, похлопала меня по плечу так, словно была не соблазнительной барышней, а сорванцом, своим парнем. Я нахмурился, чувствуя, как привычное недовольство жизнью поднимается из глубины души. Само положение обязывает меня брать от мира все, что я сочту нужным — так почему я этого не делаю?

— Ладно, Джон, я еще сварю нам глинтвейн, — пообещала Анжелина и решительным быстрым шагом направилась к лестнице. Она двигалась, словно танцовщица: смело, плавно, покачивая бедрами так, что мысли невольно уходили в ненужную сторону.

Так. Хватит. Незачем представлять, каковы постельные умения Анжелины, и что именно она способна делать своими тонкими пальчиками. Я прошел по коридору, вышел к лестнице и, как и ожидал, увидел Майю Морави. Девчонка, как видно, успела сходить за вещами — сейчас на ней была простенькая домашняя рубашка и такие же видавшие виды штаны, и Майя напоминала несчастного духа-слугу, который проводил время за домашней работой и не выходил дальше сада. В ее растерянном взгляде было что-то такое, от чего я натурально рыкнул:

— Что случилось?

Майя вздрогнула и сделалась похожей на испуганную сову.

— Я… я немного заблудилась, мирр ректор, — пролепетала она. — Я тут пытаюсь привыкнуть к академии, понять, что и как… но потерялась.

Потерялась. Конечно. И вышла в коридор ректорской части замка как раз тогда, когда я обнимал коллегу. Мне захотелось побиться головой о что-нибудь твердое.

— Смотрите, — произнес я и похлопал в ладоши. Из стены тотчас же выкатился домовой, поклонился и спросил:

— Что угодно мирру ректору?

Я перевел взгляд на Майю и объяснил:

— Если заблудились, аплодируйте. Появится домовой, отведет вас, куда нужно.

Кажется, в глазах девчонки сверкнули слезы. Вот, только этого мне тут и недоставало. Майя кивнула и едва слышно отозвалась:

— Да, мирр ректор. Я поняла.

Домовой потянул ее за штанину, призывая идти за собой. Я вздохнул. Волна раздражения и гнева, которая ни с того, ни с сего поднялась у меня в груди, начала недовольно стихать.

— И выдайте миррин форму по размеру, — распорядился я. Домовой поклонился, Майя негромко поблагодарила меня, и они начали спускаться по лестнице. На следующем пролете Майя обернулась и поймала мой взгляд так, словно хотела что-то сказать. Я демонстративно отвернулся к большому щиту на стене, к которому во множестве были прикреплены приказы министерства магии и правила внутреннего распорядка.

«Зеленый огонек, — подумал я, когда шаги стихли. — Ну конечно, Зеленый огонек!»

Я давно не был в заведении с продажной любовью, и сейчас, кажется, пришло его время.

Хотелось надеяться, что приторные ласки тамошних красавиц помогут развеять мое скверное настроение.

* * *

Майя

Форма, которую принес мне домовой, подошла бы на все случаи жизни. В большой картонной коробке было темно-синее платье для лекций, белая рубашка и щегольские синие брюки для практических работ, когда надо бегать, прыгать и уворачиваться от ударов на занятиях по боевой магии, мягкие штаны и кофта с длинными рукавами — домашняя одежда, в которой готовятся к урокам и валяются на кровати с книгой в руках. Вся одежда была украшена гербом академии, золотой птицей, которая раскидывала крылья над магическим фолиантом, и, нырнув в теплые объятия кофты, я вдруг подумала, что студенты могут возмутиться тем, что я ношу эту форму не по праву.

Ну и пусть. Ректору виднее.

Надо же, Джон Холланд, этот остроносый сухарь с вечным презрением на лице, способен кого-то обнимать! Я вытянулась на кровати и вспомнила, с каким видом он обнимал ту девушку — мирр ректор выглядел счастливым и юным, словно сейчас была не тоскливая осень, а его студенческая весна.

И тут вдруг я, раздражающая помеха, которая вылетела в самый ответственный момент и разрушила всю романтику. Неудивительно, что Холланд смотрел на меня так, словно собирался растереть в порошок. Мне хотелось поднять руки и закрыться от его взгляда — яростного, уничтожающего.

Тьфу на него сто раз. Мне это безразлично. Да, у ректора наверняка есть своя жизнь и личные отношения — мне-то какое дело до этого? Я просто пеку пончики и стараюсь жить дальше.

Пончики, кстати, вызвали всеобщий восторг. Виктор даже попросил добавки — а наевшись, предложил делать такие пончики с более сытной начинкой. С луком и яйцами, например. Или с сыром и ветчиной. Или с мясом.

Но Джон Холланд, окутанный вечным презрением к миру, и романтическая нежность! Нет, невозможно. Когда я увидела его руки на талии той девушки, то мне захотелось протереть глаза. Сразу же вспомнилось, как он держал меня, когда я доставала ту бабочку — с такой силой и нежностью, которая заставляет замирать и покоряться.

Хватит уже. Я сердито осадила себя — сейчас надо думать не о руках ректора, а о том, куда могли сбежать мои родители. Впрочем, какая теперь разница… Они выкинули меня из дома и стали жить так, как хотели всегда: подальше от той, которую всегда ненавидели. Знать бы еще, в чем я провинилась — а я не знала.

Что-то словно толкнуло меня в плечо, и я подумала: не пойти ли мне на прогулку? В конце концов, я не обязана сидеть здесь, как в заточении. Это ведь выходные — выглянув в окно, я увидела, что дождь кончился, и компании студентов движутся в сторону города. Среди стайки барышень я заметила знакомую шляпку Веры и тоскливо подумала, что мы с ней, кажется, раззнакомились. Она приятельствовала со мной, когда ей нравилось чувствовать себя выше девчонки с чердака — но вряд ли она будет выше меня после того, как видела доставщицу еды за одним столом с ректором.

Мне стало грустно. Я не любила одиночество, но сейчас оно окутало меня и сказало: никуда ты не денешься. Для ректора и преподавателей ты магическая редкость, для студентов ты новая фигурка на шахматной доске академии, непонятная и раздражающая. Остаются только пончики, но не будешь ведь печь их каждый день.

Ладно, рассиживаться незачем. Я накинула пальто, подняла капюшон и направилась к выходу. Да, ректор говорил, что я должна быть в академии, но что плохого может случиться, если я просто прогуляюсь в саду?

Сад академии лежал внутри замка и был похож на животное, которое свернулось в клубок, укладываясь в спячку — темно-бурая шкура, шелест и вздохи, потрескивание, неразличимые голоса. Сад погружался в сон до весны. Я неторопливо побрела по дорожке, вымощенной серебристыми плитами; летом здесь, должно быть, чудесно, когда солнечный свет скользит среди ветвей и листвы, а птичьи голоса расплескиваются над клумбами. Но сейчас тут было довольно угрюмо и скучно. Никто не бродил по дорожкам, никто не сидел на изящных скамейках, читая книгу или болтая с приятелями о том, о сем. Компанию мне составлял только еж, который с деловитым видом копался в опавших кленовых листьях — потемневших, холодных, мертвых.

Дорожка вывела меня в ту часть сада, которую занимали фруктовые деревья, такие же, которые росли у бабушки. Вот вендинская груша с узловатыми ветвями и мелкими сладкими плодами, которые идут на варенье, вот яблоня сан-зан с красноватыми ветками, вот тоненькие вишни — на ветках висят капли дождя, словно причудливые украшения. А вот и королева всех садов — халевинская яблоня, ее крупные сладкие яблоки можно хранить до весны, а само дерево не теряет листвы до холодов. Я подошла к дереву, усыпанному глянцево сверкающими багровыми листьями — среди облетевшего сада оно смотрелось как-то тревожно, словно с ним что-то было не так.

Но это же академия. Что тут может быть не так? Ректор никогда не допустит, чтобы со студентами случилось что-то плохое.

Я провела ладонью по скамье. Надо же, совсем сухая. Наверно, в хорошую погоду здесь проводит время та девушка, которую обнимал ректор Холланд — сидит под яблоней, любуется природой. Ну и я сяду. Опустившись на скамью, я подняла голову к багровым ветвям и вдруг увидела яблоко — круглое, темно-красное с золотыми штрихами на кожице, оно так и просилось в руки: сорви, откуси, и рот наполнится прохладной сладкой свежестью.

И я откусила. А потом пришла тьма.