7 глава
Никогда я еще в своей жизни так не ждала зимы.
Никогда так сильно не изнывала от жары и зноя горячего ночами, даже если летние ночи коротки, а мне они вечностью казались. Лишь перед восходом солнца засыпала крепко, но тревожно, когда земля немного остывала перед рассветом и роса выступала на траве, даря хоть какую-то прохладу и успокоение телу моему бедному.
Иногда казалось мне, что я будто таю от жары этой, все свои силы теряя, словно и правда была снежной, и не зря Снегурочкой меня прозвали.
А после случая того на речке, еще сильнее про меня шептаться стали…
Говорили, будто землетрясение случилось в тот момент, когда я в воде закричала.
Будто вода в речке всколыхнулась и рябью пошла странной, когда все думали, что меня в омут затащило и не будет уже смысла в спасении моем. А уж когда все увидели, что иду я на своих ногах с другого берега, живая и невредимая, долго никто поверить не мог, что сама я выбралась на сушу…и правильно, что не верили, только про змею ту огромную я так и не рассказала никому.
Боялась страшно первые дни, что начнут люди в лесах пропадать, или в деревне будут находить укушенных и растерзанных, но змея так и не появилась, словно вместо меня в воде сгинула.
Неужели она только ради меня появилась тогда?
Чтобы из воды вытащить и не тронуть?
Так хотелось расспросить бабушку про Василисков и можно ли спастись от их взгляда, от которого по приданиям, люди в камень обращались, да нельзя было говорить.
Ни бабушке своей, ни сыну кузнеца, который ходил по пятам, стоило мне вечером только из дома показаться, хмурый и недовольный, словно подозревал что-то или видел.
А я словно чувствовала, что не нужно мне с ним встречаться даже взглядом. Всегда глаза свои отводила и придумывала сто причин, чтобы уйти, не обмолвившись даже словом кроме сухого приветствия.
Не нравилось мне, как он смотрел на меня после того случая на речке – тяжело, пристально, навязчиво.
Он и раньше то всегда в глаза смотрел, но как-то высокомерно.
Знал ведь какую власть над девушками всеми имеет благодаря красоте своей, да не знал, что красота эта меня вовсе за душу не трогает.
- Кровь на платье твоем была, Дарина! Кровь! – схватил он меня как-то за руку, дергая с силой и злостью, словно я обязана была перед ним слово держать и оправдываться, когда не заметила его поздним вечером на своей дороге к дому, возвращаясь от Тайки и не ведая, что поджидает он меня в тени кустов и заборов.
Опешив в первую секунду от его вероломности и того, как он меня касался – грубо, нагло и причиняя боль своими пальцами – я не сразу нашлась, что ответить, пытаясь руку свою из его цепкой ладони вырвать, но безуспешно.
- Всё мне теперь расскажешь!! Ничего не скрывая!!
- Да ты кто такой, чтобы я тебе рассказывала?! – зашипела я, пытаясь руку свою из цепких пальцев вырвать, да только понимала, что сила моя по сравнению с тем, кто с раннего детства на кузнице работал, да отцу своему помогал в труде тяжелом, не равна.
Потому и был он высок и широк, что с ранних лет тяжести таскал, и себя не жалел, поэтому и славился силой и выносливостью своей.
Куда мне было тягаться с ним хрупкой, бледной и невысокой?
Да только сила у меня внутри была, во взгляде зеленом, что тверже камня мог становиться, если я решила что-то! Потому и впилась я в него глазами да так, что чуть искры из них не полетели, а сама слышу, как странный гул во мне поднимается, похожее на низкое раскатистое рычание…только такое глухое и приглушенное, будто из-под земли, да по венам моим поднимается.
- Откуда кровь на тебе была в тот день, Дарина? Что ты ото всех скрываешь? – буквально зарычал мужчина, еще сильнее руки свои стискивая, отчего я дернулась от боли, понимая, что теперь на мне синяки останутся, но только глаз своих яростных не отвела, готовая всю душу ему испепелить и в прах превратить, снова слыша рев в себе неясный, но такой ощутимый, что вся кожа ознобом пошла.
Это что же такое твориться?....
Силой его было не победить, поэтому замерла я вся, глядя в глаза уничтожающе и ненавистно, словно он червем был гадким, проговорив холодно, но так спокойно, что было самой удивительно:
- Поранилась я, когда из речки вылезала.
Сощурились глаза его, словно видели ложь, да только на поверхность вывести ее никак не могли, отчего казалось, что еще больше злиться он начинает.
- Где поранилась? – шикнул кузнец, побагровев, когда я улыбнулась колко, чуть выгибая бровь:
- Еще скажешь при тебе раздеваться и раны свои показывать?
- Не шути со мной, Дарина! – словно котенка невесомого он меня встряхнул, а в голове моей снова этот гул, все сильнее и сильнее становился, отчего все тело в дрожь кидало и казалось, что слышу в этом гуле рев голоса долгожданного: «МОЯЯЯЯЯ!»
- А ты знай место свое, кузнец! - прошипела я с яростью, вырывая руку свою из его ладони, пока сердце мое дрожало от восторга, захлебываясь и вереща, потому что дрожь во мне и в земле под ногами становилась все явнее, а в голове его голос рычал и выл с оглушающей мощью: « МОЯЯЯЯ!!!» - Еще раз тронешь меня – быть беде!
- Угрожаешь мне?! – снова дернулся было ко мне кузнец, когда земля дрогнула в этот раз ощутимо даже для него, отчего весь его пыл и запал сползли с лица бледнеющего быстрее дымки предрассветной.
- Предупреждаю, - спокойно проговорила я, глядя прямо в глаза, зрачок в которых вдруг маленьким стал, словно кузнец и вправду испугался.
И ведь не зря!
Пусть не знал ничего про Повелителя снежного, и про старых богов ничего не слышал, а нутром своим чувствовал, что неспроста земля под нашими ногами содрогается именно тогда, когда он себе позволил касаться меня против воли моей и желания!
Воспользовавшись временной растерянностью кузнеца, я поспешила домой снова, напряженно шагая вперед и с трудом удерживая себя оттого, чтобы не перейти на бег, слыша, как грохочет сердце, оттого, что гул внутри меня становился тише, но все равно я слышала отголоски того, кого ждала так горячо и отчаянно.
Его я!
ЕГО!
Пусть даже так и не знала каков он, и как выглядит!
Лишь одно понимала – голос его заворожил меня, к сердцу привязал накрепко, защищал меня, даже если не зима была на дворе, в обиду не давал!
Вот она любовь истинная, а не та, что люди думают, видя глаза красивые, да волосы светлые!
- Правду говорят люди то! Ведьма ты! Такая же, как и мать твоя была, что сгинула!
Услышала за спиной голос кузнеца насмешливый, колкий, но такой, словно задела я его за живое, что не простит он мне никогда, когда даже оборачиваться на него не стала, двинувшись вперед к дому.
- Ты посмотри на себя то! – кричал мне вслед кузнец раздосадовано, как бы быстро я от него не удалялась, решивший все мне высказать, - Волосы как смоль! Глаза, как у змеи – зеленые! В кого ты такая?! А мать твоя в кого была такой?! На бабушку свою посмотри, на деда умершего, на всю деревню нашу – ни одного человека не было у нас отродясь, как вы две! Правду говорят, что кровь в вас проклятая! Потому и кружите вы голову своими глазами змеиными!!! Потому и жизни от вас нет никакой!! Сколько народа померло с тех пор, как вы двое народились на земле нашей, за все века столько не погибало в снегах и болотах!!!
Больно и горько от слов этих было мне!
И голос любимый замолк, словно тоже прислушивался к тому, что кузнец за спиной моей кричал надрывно, всю свою ненависть вкладывая.
Слышала я, что про нас говорили…как шептались люди, как косились на меня, когда мимо них я проходила. Вот только впервые услышала это так громко и тяжело, что вся душа моя кровью обливалась…
И ведь правду говорил кузнец…про гибель людей не знаю, а про то, что не было таких больше в деревне, как я - с волосами черными, как крыло ворона, с глазами зелеными и кожей такой белой, словно мрамор.
Все говорили, что я копией матери своей была, а она в кого родилась такой, когда мои бабушка и дед были с каштановыми волосами и глазами серыми?...
- Дочка, что с тобой? - ахнула бабушка, когда я домой ввалилась, дрожа от слез невыплаканных и того, что голос снова притих и затаился, а я смотрела на нее и понимала, что ничего я не узнаю, сколько бы не рыдала, и как бы не умоляла сказать мне.
Сколько раз уже было такое?
Не скажет бабушка того, что тайной сокрыто, поэтому я лишь вздохнула, устало на кровать свою в углу домика нашего ложась:
- Ничего, бабушка…всё пройдет и это пройдет.
Нахмурилась она, подходя ближе и громко охнув, когда увидела, как на руках моих синяки проступают.
Пришлось рассказать ей, как поджидал меня сын кузнеца и что поговорить о чем-то хотел, да только я испугалась его напора, потому вырвалась и убежала, а синяки на мне так и остались. А к утру их еще больше станет, это я уже точно знала, так как боль чувствовала.
Выслушала меня бабушка со странными чувствами.
То хмурилась и шептала проклятья, то почему-то едва сдерживала улыбку и глаза ее начинали блестеть лукаво и как-то…испуганно. Словно сказать мне боялась о том, что на уме у нее было.
Да только что на уме, то и на языке будет, когда, помолчав, словно подыскивая слова верные, она все таки сдержанно выдохнула, почему-то положив свою ладонь на мою прохладную руку:
- Болит душа кузнеца за тебя, Дарина. Не спроста болит. Ты бы видела только, как он искал тебя, когда все думали, что утонула ты. Он бы и сам вслед за тобой утонул…любит он тебя.
Я лишь поморщилась, не понимая радости бабушки и в глаза ее вглядываясь пристально, словно пыталась увидеть тайну очередную, от моего ума сокрытую:
- Разве любовь это, бабушка? Разве захочешь любимому своему человеку боль причинять? Разве слова грязные говорить в спину ему будешь?...
- Да много ли ты сама о любви знаешь, глупая? – улыбалась бабушка, принявшись по голове меня гладить и косу мою черную расплетать, - Разная любовь бывает. Да только когда она боль причиняет вместо радости, то человек, словно зверь раненный становится…
Промолчала я, опустив ресницы свои черные, а про себя подумала, что нет такой любви, которая заставит человека издеваться над любимым.
Неужели я ее не знала?...
Как же тогда не спала ночами долгими в томлении и ожидании только одно – звука голоса его, когда не важно было даже то, как выглядит он?
Как же душа моя трепетала от каждого его слова ласкающего, аж заходилась вся, словно ощущала я, как он меня касается – бережно и ласково – даже если рядом его не было?
Как же не могла увидеть другой красоты, кроме его душевной в людях других, кого считали самыми красивыми на свете этом?
Если не любовь это была, то что же тогда?
Разве не испытывала я боли оттого, что Повелитель мой снежный не рядом со мной всегда?
Но хотела ли сделать ему от этой боли больнее? Нет!
Поэтому не понимала бабушки своей, когда она продолжила тихо и вкрадчиво:
- Хороший парень он, дочка! Любить тебя будет до беспамятства, рядом с ним будешь в достатке жить, горя не знать…посмотри, как по нему девушки сохнут, неужели не нравится тебе он?
- Пусть им нравится. Пусть они за него замуж выходят и горя не знают, а мне такой любви не надо! - шикнула я, отворачиваясь спиной к бабушке и подминая под головой подушку, лишь слыша, как бабушка вздохнула тяжело и обессилено как-то, посидев еще какое-то время, а потом тихонько ушла на свою кровать.
Больше эту тему я не давала возможности поднимать, сколько бы она не старалась.
И к Тайке ходить перестала, чтобы никого случайно на пути больше не встретить!
Занималась хозяйством, да ждала своего ненаглядного…вернее, долгожданного.
С октября колени мои дрожали, когда утрами вскакивала и видела на подоконнике легкий иней, словно легкие еще неслышные шаги Повелителя снежного, и, пока не видела бабушка, гладила кончиками пальцев белесые разводы на стекле, улыбаясь им и не находя слов от счастья моего скорого.
Каждую ночь сердце мое стучало и никак успокоиться не могло, когда я себя спать заставляла, но так волновалась сильно, что получалось не сразу!
А я все переживала, что времени у нас мало останется, что рассвет придет скорый на расправу, а я не успею речей его ласковых наслушаться!
Не успею вдоволь сладости его вкусить, обласканная каждой буковкой!
И вот, когда первый снег робко и легко укрыл уставшую за лето и благодатную осень землю, что выдохнула облегченно и глубоко, словно укрытая вуалью кружевного сна, пришло и мое время волшебное и долгожданное.
Весь день я была своя не своя, того и выбегая на улицу, пока не видела бабушка, словно могла бы увидеть его следы на белом снеге, зная, что ночь будет моя и он будет мой.
И снова никак не могла уснуть никак, всё крутилась и пыталась свое колотившееся сердце успокоить, все молила время остановиться, чтобы ночь была длиннее и дала больше возможности послушать его голос невероятный!
- …скучала ли по мне, моя драгоценная?...
Даже во сне ахнула я, чувствуя, как кончики пальцев моих прохладных трясутся!
Дождалась – колотиться сердечко моё – дождалась его!
Пришел – капельки пота собираются в волосах растрепанных моих – пришел долгожданный мой!Не обманул, не бросил!
Слов поганых обо мне не слушал, обидеть не пытался!
А я слышу в себе его смех мягкий и обворожительный, словно на шелке изысканном лежу укрытая на снегу белоснежном – так приятно и волнительно мне, что словами не передать!
Лежу и дрожу, а сама вся от пота мокрая, так его голос приятен, что не корми, не пои меня, вечность бы лежала во сне спящей царевной и только слушала, слушала!
- Поговори же со мной, ненаглядная моя, - шепчет Повелитель мой снежный, словно где-то рядом, да так близко, что аромат в доме моем вдруг стал другим: морозным, свежим, словно сама стужа лютая вошла в дверь и жара от печи не испугалась, - Истосковался я по тебе за лето жаркое и долгое. Уснуть не мог, глазами твоими ясными бредил, о волосах твоих шелковистых мечтал…покоя себе не находил, покуда не увижу тебя хоть секунду в день долгий.
Шептал он, а я от смущения и радости своей дышать не могла.
Чувствовала, что задыхаюсь, и веки трепещут, да только успокоиться никак не могла от слов его ласковых и откровенных, словно перестал скрывать чувства свои Повелитель снежный, что меня и пугало и на самое небо возносило.
И если не любовь это во мне билась в крови крыльями своими хрупким, то ничего другого я и знать не хотела!
- Хоть слово скажи мне, душа моя, - шептал он все ближе, да так, что я кожей своей его губы ощущала на щеке своей. Как скользят по мне они плавно и чувственно, едва касаясь, но такой огонь внутри воспламеняя, что все тело в дрожь бросало!
И не должна бы ощущать, ведь спала я, а чувствовала, и так остро и по настоящему, что вздрогнула от неожиданности, да проснулась, подскочив, и касаясь дрожащими кончиками пальцев своей щеки, где только что его губы были.