9 глава
Привел меня медведь к берлоге пустующей.
Первым делом сам в нее заглянул и поставил в самый дальний угол корзину с рыбой, что уже замерзла и льдом покрылась, кивнув мне забираться следом:
- Здесь жди меня, душа моя. Из берлоги не выходи, что бы не услышала ты.
Я лишь закивала растерянно, понимая, что происходит что-то, и глядя глазами огромными на зверя прекрасного и мощного, что посмотрел в мои глаза еще пару секунд и вылез поспешно, словно боялся, что рядом со мной навечно останется и уйти больше ни за что не сможет.
Хорошо, что холода я не чувствовала и не боялась ничего больше, пока рядом со мной Повелитель был, поэтому устроилась в берлоге просторной, подтянув к себе колени и положив на них голову свою, потому и увидела, как медведь о землю лапами стукнул, что снова она вся содрогнулась, и вихрь снега столбом поднялся, а из вихря этого птица вылетела - черный ворон, что был крупнее любого орла или ястреба!
Улетел Повелитель мой многоликий, лишь голос его шепчет мне успокаивающе:
- Ничего не бойся, дитя моё. Всегда я рядом с тобой, ни за что тебя в обиду не дам.
И я верила! Поэтому и сидела спокойно, перебирая руками, что не замерзали, рыбу свою, когда вдруг услышала, что ветер страшный поднялся, да снег полетел хлопьями такими большими, что света белого не видно.
Вмиг берлогу сверху засыпало, а я сижу, словно в домике своем, где тепло, тихо и спокойно, прислушиваясь, как трещат деревья от ветра штормового и завывают волки где-то на окраине, что аж кровь в жилах стынет, а сама понимаю, что это все Повелитель мой лютует, и представить страшно, какого же оказаться в непогоду такую в лесу снежном. Погибель это.
Под вой ветра задремала я даже, к себе прислушиваясь и ожидая, когда голос Повелителя позволит мне на свет белый выбраться, когда неожиданно земля надо мной задрожала и послышался топот копыт, да не один, а за ним и голоса мужские, словно прямо над берлогой остановились они, отчего я испуганно к стене заледеневшей прижалась, боясь, вдруг верх обвалиться.
Ни холода, ни зверей лесных я не боялась, а что же будет, если земля меня погребет под собой?Успеет ли Повелитель мой снежный помочь и вовремя до меня добраться, даже если и земля его была?
- Чертовщина какая-то! – крикнул голос мужской, да незнакомый, пытаясь завывание ветра перекричать, - Как только в лес этот вошли всё лютое на голову нам свалилось!! Слышь, еще и волки подбираются!! Говорю вам, братцы, возвращаться надо, покуда живы еще!
- Да не ереси ты! - рявкнул другой голос, - Али в первый раз бурю видишь? Али волков не встречал до этого? Нам столько золота обещано, что забудешь и про деревню эту и про лес, как работу свою выполним!
- Верно говоришь ты! – поддержали остальные голоса того второго, а я сжалась вся, пытаясь понять кто они и куда направляются за золотом своим….и почему попали в немилость Повелителя моего?
- Да какое там золото, братцы?! Тут бы ноги унести, да живым вернуться! Ты смотри валит как! Теперь и следов то не отыщем, чтобы обратно вернуться! - снова первый запричитал, и говорил он верно, будто чуял, что неспроста погода разбушевалась.
- Замолчи ты уже! А ежели страх одолел тебя, так и возвращайся один, а мы в деревню пойдем, работу свою исполним, да денег заработаем, что до конца дней наших хватит!
Сколько бы я не прислушивалась, да только так и не поняла, ушел ли тот мужчина, что верно говорил, или замолчал, да остался, а скоро голоса стихли, и топот копыт лошадиных дальше ушел от берлоги моей тайной.
Кажется и буря снежная стихла, когда я вздрогнула оттого, что снег, который проход в берлогу закрывал, стал осыпаться, словно его ворошили с другой стороны, а скоро показалась морда медвежья, с глазами голубыми, которым я улыбнулась широко и радостно.
Пришел Повелитель мой!
А в голове голос его завораживающий:
- Идем домой, душа моя. Бабушка твоя уже потеряла тебя. Скоро по соседям пойдет искать, да голосить о пропаже внучки любимой.
Протиснулся медведь вперед, чтобы взять корзину, а я не удержалась и положила осторожно ладонь свою на бок широкий, ощущая какая шкура у него, аж лоснится вся, так бы гладила и гладила сутки напролет не останавливаясь и дела другого не зная! И какие тугие мышцы под шкурой этой, замерев, когда медведь шумно выдохнул и вдруг ко мне обернулся, уткнувшись носом большим в шею мою и втянув в себя воздух, словно надышаться мной не мог.
-…какой же ты на самом деле, Повелитель мой снежный? – прошептала я, щекой потеревшись о мех горячий и мягкий, ощущая его аромат морозный, да такой резкий, что в груди больно становилось даже.
- Отыщи пути дороги в душе своей, драгоценная моя, и тогда увидишь какой я, - прошептал его голос, а медведь тяжело мордой своей тряхнул, в глаза глядя так горячо и завораживающе, что я и вздохнуть не могла, позабыв даже про то, что зверь предо мной, а не человек, столько в глазах его было всего, что и голова закружилась!
Только медведь вздохнул, глаза закрыл на секунду и нехотя из берлоги вышел, чтобы дорогу мне протоптать в снегу, что лежал сугробами выше роста моего.
И я за ним вышла на ногах дрожащих, оттого что впервые прикоснулась к Повелителю моему пусть даже и человеком он предо мной сейчас не был, шагая за мишкой и все никак им налюбоваться не могла.
- А что случилось в лесу, что ветер такой сильный поднялся?
- Ничего не случилось, дитя моё драгоценное, не думай об этом, - проговорил он ласково в голове моей, когда медведь обернулся, словно подмигивая глазом своим голубым, а я и думать забыла, о чем говорила, словно в бирюзу окунулась.
Жаль, что дошли до края леса мы быстро, и медведь нехотя поставил корзину с рыбой на сугроб, ко мне обернувшись:
- Дальше не могу пойти с тобой в этом облике, душа моя. Люди могут увидеть. Иди в дом и жди меня вечером.
Хотела подойти, да обнять крепко его пусть и медведем, да только словно понял это Повелитель мой снежный, отчего глаза его полыхнули огнем несдержанным и ударился медведь о землю застывшую, чтобы ввысь взвиться вороном черным, одну меня оставляя с сердечком колотившимся, словно сбегая от ласки моей, себя испугавшись.
И какой бы тяжелой не была корзина моя, а волокла я ее до дома с улыбкой широкой, потом и вовсе на землю замерзшую поставив и покатив за собой, как на санях, чувствуя, что дорога под корзиной так и стелится, не сомневаясь в том, что и в этом Повелитель мой снежный помогает.
Лишь когда спустилась с горки, что в лес вела, обомлела и замерла, встретившись взглядом с кузнецом.
Нет, не поджидал он меня в этот раз, ведь тоже удивился, да так, что глаза его распахнулись и на лоб полезли от вида моего – на дворе мороз страшный, что всех собак хозяева домой загнали, а я в дубленке легкой, шали тонкой, да без варежек волоку корзину из леса.
Так и выдохнул он ошарашено:
- Дарина? А ты что здесь делаешь?
- На рыбалке была, - словно ни в чем не бывало пожала я плечами, с гордостью корзину свою показывая с уловом знатным, отчего глаза кузнеца еще больше сделались, а мне рассмеяться захотелось вдруг от вида его. Так удивлен он был, что не заметил даже, что удочку я свою где-то в лесу оставила, а я поспешно бровь изогнула, на него самого кивая, укутанного в тулуп тяжелый, да шапку меховую, что заледенела от дыхания его и мороза:
- А ты?
- Прогуляться вышел, - буркнул мужчина, отводя от меня свои глаза и не видя, как мои брови недоверчиво взлетели вверх, окинув его сосредоточенным взглядом.
Прогуляться? В такую то погоду?
Но меня мало касалось, что взбрело в голову эту, да и выяснять это желания не было, когда я скорее домой поспешила, пока кузнец не очнулся и снова не кинулся ко мне со своими словами злыми, и расспросами ненужными, да и его дела меня вовсе не волновали.
Коли захотел обморозиться, то пускай!
А мне нужно было успеть вернуться в дом, пока бабушка на самом деле по соседям не пошла!
С тех пор прошли дни морозные, и люди стали из домов выходить по делам и заботам, только бабушка так и продолжала недоверчиво смотреть на меня, когда очередную порцию рыбы чищенной я доставала, чтобы ухи сварить или пирогов наделать, а я никак не могла себя заставить не улыбаться и не шептать себе под нос, ведь Повелитель мой снежный теперь всегда рядом был – и днем солнечным, и ночью темной, да морозной.
ЧуднО это было - разговаривать с ним внутри себя, сотни вопросов задавая и получая на все ответ, пока я делами по дому занималась, душой витая рядом с ним, словно две жизни я в одно время проживала, и никто кроме нас двоих не знал об этом.
А еще теперь иногда я в лес убегала под любым предлогом, чтобы встретиться с ним в зверином обличии и просто хотя бы рядом побыть, ощущая силу его и аромат, что голову кружил.
И ночами руки Повелителя все смелее становились, обнимая жарче и к себе прижимая так, что дыхание я теряла, боясь, что проснусь, а днем все чаще думая над тем, как же найти его во снах своих, пока он смеялся и ласкал меня губами своими, на шею опускаясь и краснеть заставляя:
- Все в руках твоих, драгоценная моя. Как я к тебе дорогу нахожу, так и ты меня отыскать можешь. Открой душу свою мне, и все дороги ты перед собой увидишь…
Шлепала по рукам его смелым и горячим, когда они на бедрах моих оказывались, заставляя капельками пота покрываться и слышала его смех хриплый, в рычание тихое переходящий, когда ворчала только:
- Легко говорить тебе, богу от рождения! Всё твое и магия твоя…
- Не магия это, дитя моё, связь наша, кровь наша, - шептал он, и кончики пальцев по коже моей скользили настойчиво, но мягко, как бы не убирала я их от себя, чувствуя, что в теле моем такой гул от его прикосновений поднимается сладостный, что сама его пугалась сильнее связи нашей странной.
Да только слова эти из головы никак не выходили.
Даже когда не по себе стало, ведь после моего похода в лес на рыбалку, когда морозы сильные спали, и охотники снова на промысел собрались свой, в лесу нашли тела обмороженных насмерть мужчин. Пятеро их было.
Привезли в телеге, словно статуи…так и выставили их на большой улице, словно они и живыми никогда не были. Ни кровинки, ни краски единой на лице – белые все, словно изо льда слепли их, снегом покрыли и в вещи облачили человеческие, хоть сейчас выставляй на площади на потеху….если бы только не знать, что живыми они были!
Один словно перед огнем сидел, так и остались руки его протянутыми, ладонями вперед и раскрытыми, да только голову повернул в сторону, будто в ту секунду что-то внимание его привлекло.
Но больше всего другой запомнился.
Он стоял твердо на ногах своих замороженных, даже когда все тела из повозки выгрузили, крепко держа ладонью рукоятку меча своего, и даже сейчас казалось, что он сбросит ледяную корку и пойдет в бой – настолько напряженной и готовой к атаке была его фигура, пока на лице отразился ужас. Так и застыл на лице, будто он вот-вот закричит во весь голос…
- Посмотри только, словно за секунду одну замерзли они! – шептались за спиной моей жители деревни, долго еще обсуждая, как хоронить мужчин этих, и как они в краях наших оказались, а главное шли для чего.
Предлагали даже до весны оставить их, чтобы отомлели и от льда отошли хотя бы.
- На торговцев не похожи…ничего рядом с ними не было, и лошади сбежали!
А у меня в душе все переворачивалось, когда понимала я, что это те самые мужчины, что я слышала, пока в берлоге тайной сидела, спрятанная ото всех Повелителем снежным своим.
Но спросить его об этом боялась…
Отдавалась я рукам и губам его, не задумываясь о том, что Смертью Повелителя моего называли веками люди.
Верила ему, больше чем себе.
И все искала в себе пути-дороги к нему.
Настойчиво и каждую секунду, был ли рядом он, говорил ли голосом своим околдовывающим или молчал, находясь поблизости где-то и всегда во всем помогая, да только я не понимала, как же отыскать мне его.
И мучило меня это! Всю душу выворачивало от безысходности и страха, что так его и не увижу, когда уже и февраль за середину перевалил, и зима на убыль пошла, уступая постепенно время весне зеленой, да брату Повелителя моего снежного.
Бабушка на меня все чаще косилась, да хмурилась, ночами пробуждая ото сна моего сладостного и тревожно водя руками горячими по лицу моему, говоря взволнованно, что стонать я стала ночами темными, вся мечусь по кровати, а никак места себе не найду, словно жар у меня.
Все переживала она, что заболела я и права была – им заболела я!
Повелителем своим снежным.
Совсем пропала в омуте голоса его и плену рук горячих и требовательных, от которых не отбивалась уже, а льнула к ним за лаской мужской, да терпкой, которой все больше и больше хотелось, слыша шепот его горячий, и ощущая губы мягкие на лице своем, на шее, и на плечах полуобнаженных:
- Вся душа моя выгорела от желания к тебе касаться, свет очей моих! Лето одно выдержу, пытку одну протяну, но не боле! Зимой следующей моей будешь!
Оттого я и стонала ночами, оттого и горела вся, бабушку свою пугая, что сгорала от слов его несдержанны, и плавилась, словно снег от солнца палящего в руках его сильных!
А ведь не видела его!
Так и не видела, хоть и любила всем сердцем своим, каким бы не был он!
Вся измучилась я, вся извелась от поисков своих, чтобы найти в себе ту тропинку, что к нему привела бы, да только толку не было никакого.
Так днем и уснула, не слыша голоса Повелителя своего, словно затаился он, тяжело в сон проваливаясь, и так непривычно было, что нет его рядом, что аж сердце словно заледенело все.
Страшно было, что через пару дней снова в лесу найдут словно статуи заледеневшие….а про тех пятерых он сказал, что заслужили они, и на грех шли в деревню нашу, а больше и не спрашивала, зная, что Повелитель снежный лучше меня знает кто в чем виноват и как наказание понесет свое, ибо был он не просто бог, а Царем Нави.
Старалась не думать об этом я, не пугать душу свою о том, кого в себя пустила, и кого полюбила так сильно, и что души человеческие в царство его попадали за грехи свои. Никогда об этом Повелитель не рассказывал, говорил только, что придет время, и я все сама узнаю. Увижу сама все.
И странно было во сне своем об этом думать, когда я поняла, что по снегу белому иду.
Да не просто по снегу, а по ягодам красным ступаю, что дорожкой выложены, словно ковром дорогим, да таким ярким, будто кровь это алая.
Лопаются под ногами босыми ягодки эти, ступни мои в алый цвет окрашивая и уводя куда-то между сугробов и деревьев красивых, да заледеневших, словно в сказу я попала – так красиво везде!
Все такое белоснежно-снежное, чистое и хрупкое, что меж ветвей и стволов белых туман стоит, окутывая меня, но не замораживая.
А я все шла и шла вперед по тропинке из ягод алых, заворожено и заинтересованно, будто понимала, что она увлекает меня, не давая с пути сбиться, как в сказках клубок ниточек волшебный.
И казалось мне, что туман все гуще становится, словно на клубы пара похожий, отчего и было все такое белое вокруг, будто скрывая, или меня пряча от глаз посторонних, когда увидела я едва различимую фигуру.
Не знаю, даже почему мое сердечко бедное забилось так сильно и восторженно, то ли оттого, что аромат знакомый, морозный ощутила я, то ли оттого, что фигура все яснее пред моими глазами становилась и вот уже видела я спину мужскую, да такую огромную, что даже нашему кузнецу и не снилась!
Широкая, мускулистая, словно сила всех зверей лесных под кожей этой белой ходила мышцами тугими и упругими, что выпирали так красиво и завораживающе мощно!
Век бы такой спиной любоваться, да только взгляд мой метнулся по позвоночнику гибкому, по всей длине которого какие-то символы нарисованы были странные, старинные, на руны похожие.
И не просто нарисованы на коже белой, а словно выжжены краской черной от линии плечей по всему позвоночнику вниз ровной полоской широкой, прячась под водой озера, что не было льдом сковано, как раз там, где ягодицы начинались, отчего застыла я смущенно, понимая, что стоит мужчина в воде обнаженный.
Да такой огромный, что аж страшно!
И волосы иссеня черные инеем покрыты, но скоро поняла я, что не зря сердечко мое застучало так восторженно и радостно, потому что раздался смех, слаще которого не слышала я ничего в жизни своей, да голос ласковый:
- Нашла ты меня, любимая!