Глава 13

Это самый страшный момент.

Я просто не смогу и потеряю сознание.

Еще когда услышала его шаги, вся кожа рябью пошла, а сознание едва ли не покинуло меня.

Он ходит не как алияды. У нас шаги тихие, почти беззвучные, а он… Так точно мог ступать только он. Тяжело, уверенно, словно отбивая такт моего последнего сердцебиения.

И когда сзади дверь скрипнула, я зажмурилась у окна, чувствуя, как глаза увлажняются.

Сколько ночей я мечтала об этой встрече… Как я просила всех богов, чтобы он забрал меня отсюда…

И вот он здесь… Эмир преодолел ко мне такой путь, какой не смог бы ни один смертный. Он первый представитель другой расы, кто когда-либо ступил на Архаир. И радиация не пожирала его. Даже наши целители не понимали, как такое возможно.

Но знала я… Его закалили Адские Земли. Место, где были рождены мы оба.

Я слышу его дыхание.

Эмир уже вошел и смотрит на меня, боясь произнести хоть слово. А меня холодом обдает от того, что должна сделать. От того, что проще было бы действительно из окна шагнуть, чем причинить ему такую боль.

Но он будет жить. Жить без меня. Это ли не достойная плата за собственную погибель? Жизнь любимого человека.

И собрав всю решимость в кулак, я резко оборачиваюсь, планируя сразу на выдохе произнесли поганые слова… Но они… Просто застревают в горле, когда я вижу его улыбающееся лицо.

Дрожь в коленях скрывает длинное платье, а руки я прячу за спиной. Полутьма, намеренно созданная в моей комнате для того, чтобы он не видел красных, пропитанных болью, не заживающих глаз.

— Здравствуй, — произносит хрипло, а у меня душа наизнанку выворачивается, потому что понимаю, как мало нужно для счастья.

Оказывается, это его «здравствуй». Простое, без лишних красок.

И смотрит этими невыносимыми карими глазами, с гуляющей мальчишеской улыбкой на полных, чувственных губах. Легкая щетина появилась на его щеках с того момента, как мы виделись тогда, десять лет назад. Скулы стали выше, черты заострились, а размах плеч стал пугающе огромным. И все-таки это он. Мой Эмир. Стоит, возвышаясь надо мной скалой, рассматривая издали, так и не решаясь сделать шаг ближе.

Потому что я строю невероятное количество внутренних барьеров. Вжимаюсь в подоконник, рискуя выпасть из окна, просто, чтобы не сделать чертов первый шаг. Потому что если ступлю хоть сантиметр, то ноги сами отнесут меня к нему. Руки вцепятся в сильную шею, а щека прижмется к его, чтобы слышать его дыхание и вдыхать запах кожи.

Мне ведь и правда никто не нужен. Только он. И это мне недоступно.

Перед глазами встает лицо Сархада, и я беру себя в руки, произнося:

— …Зачем ты прилетел, Эмир? — голос дрожит, а слова вытекают изо рта вязкой жижей. Чуть прокашливаюсь и добавляю уже уверенней. — После стольких лет?.. Наивно было полагать, что я всё еще жду тебя…

— Аиша…

Выдыхает удивленно, отшатываясь от меня так, словно я его ударила. А я крепче вцепляюсь пальцами в подоконник, чтобы не бросится к нему, не упасть на колени и молить прощения за то, что собираюсь сделать. После всего, что он пережил. После всего, что прошел ради меня.

— Я не мог не искать тебя… — голос звучит хрипло, глухо, он еще не до конца оправился от произошедшего, но все равно пришел ко мне. — Я клялся. Для меня это не пустой звук!

Зеленые глаза непонимающе сверкают, словно он не узнает меня. А я опускаю свои, и до крови прикусываю губу, чтобы привести себя в чувство.

— Я выхожу замуж, Эмир. — голос звучит так, словно я говорю из-под земли. — Слишком поздно…

Он замирает, а я начинаю презирать себя еще больше, говоря:

— Я уже дала слово, Эмир, — дрожь в голосе непроизвольна, и я тут же исправляюсь, но его глаза щурятся, как у зверя, безошибочно определяющего фальшь. — Я выйду замуж за принца Пиериса. Отец уже обо всем договорился…

— Аиша… — делает шаг вперед, и я впадаю в настоящую панику, отворачиваясь от него, боясь, что не выдержу, если только почувствую тепло тела рядом с собой:

— Это все, Эмир. И говорить больше не о чем.

Секунды тянутся бесконечно, и я надеюсь, что он просто уйдет. Вылетит из комнаты и прекратит мою агонию. Весь я горю, плавлюсь, прилагая нечеловеческие усилия, чтобы сдержать всю ту любовь и нежность, что хранились в моем сердце десять лет только для него.

И тут его глухое:

— Я не верю тебе.

Проклятие!

А ведь я не ожидала, что будет такая боль!

Будь проклят, Сархад! Чтоб черти драли тебя в аду вечно!

— Не веришь?.. — резко разворачиваюсь, заменяя лицо Эмира лицом Сархада в своем воображении. — Не веришь, Эмир? — распалюсь, вкладывая в свои слова всю ненависть, что испытываю к отцу за то, что сделал со мной. — Что ж, я пыталась быть вежливой… Чего ты хочешь от меня? Чтобы я променяла свою жизнь принцессы и наследницы престола на жизнь… Жены какого-то кочевника? Хочешь, чтобы я моталась с тобой по вселенной… И была кем?.. Твоей женой? — делаю шаг в его сторону, а слово «жена» отзывается на губах мертвой болью. — Ты хоть представляешь, какая пропасть нас разделяет, Эмир? Да ты хоть… — шагаю еще ближе, смотря в неоново-зеленые глаза, где разливается боль едва ли не сильнее моей собственной. — Хоть представляешь, как надо мной будет изгаляться весь высший свет Альянса, если узнает, что я стала женой сына какой-то плебейки?..

— Довольно.

Он первый приходит в себя, мотая головой и опираясь на дверной косяк.

Он повержен. Убит мною и теми ядовитыми словами, которыми я отхлестала его чувства.

— Не довольно, Эмир! — глаза наливаются слезами, потому что душа больше не может. Она дала трещину, порвалась и теперь истончается где-то внутри. Ведь после такого предательства я ее не достойна. — Проваливай к чертям собачим, туда, где тебе самое место! И возвращаться не смей! Ты оскверняешь своим присутствием эту святую землю!.. — не сразу понимаю, что воздух перестал поступать в легкие из-за пальцев, сомкнувшихся на моем горле.

— Я. Сказал. Довольно. — приближает ко мне лицо, и я трястись вся начинаю, чувствуя это касание. — Я надеялся, что встречу здесь ту девочку, которую полюбил, — рычит в губы, и я боюсь до одури, что почувствует, как я пылаю огнем, как взмокла спина, и слезы еле держатся на ресницах, — но я ошибался. Ты не та, кого я искал, Аиша. Ты. Маленькая избалованная стерва. И больше, — касается носом моей кожи, а у меня глаза закатываются от этого болезненного кайфа. От того, что он так близко. — Клянусь, я никогда тебя больше не побеспокою.

Отпускает резко, и я отлетаю в сторону, притворно хватаясь за горло и начиная хрипеть. На самом деле в этот момент слезы полыхнули на щеках, не выдержав нервного потрясения. Боюсь, что он увидит, но Эмир уже отвернулся, в бешенстве летя к двери.

И уже на выходе бросает мне через спину:

— Я убивал и за меньшие нанесенные мне оскорбления, — рычит сквозь зубы, еле сдерживая гнев. — Еще раз увижу тебя, и ты горько пожалеешь об этом, Аиша.

А я уже не могу говорить. Я мертва и обездвижена. Только дрожь в теле напоминает о том, что я еще способна дышать.

Оборачивается, и я застываю глазами на нем, пытаясь запомнить каждую черту, точно зная, что больше никогда его не увижу.

Судорога проходит по телу, когда он вылетает из комнаты. И слова сами слетают с губ:

— Молю, прости меня. Это все только ради тебя…

Но Эмир уже не слышит меня. Он летит по коридору, сшибая все на своем пути, а я обваливаюсь на пол, мечтая только об одном, — чтобы смерть скорее нашла меня.

***

— Ты не заставишь меня! — ору, срывая голос. — Я прошла через ад! Я не вынесу этого вновь! Не смей даже заговаривать об этом!

— Ты пойдешь, Аиша, — Сархад сам пожаловал в мою башню, когда я проигнорировала уже пять его призывов. — Пойдешь, и будешь улыбаться Пиерису! Это твой долг!

— Почему он не улетел? Ты клялся мне, что его не будет здесь! — голос срывается, а горло опухло от напряжения.

— Эмир пожелал присутствовать на балу помолвки, — Сархад сдергивает с меня простыню, которой я по-детски накрылась, представляя, что она сможет укрыть меня ото всего дерьма в этом мире.

— Нет, — глухим голосом отвечаю я, мотая головой, — ты не заставишь меня. Я не выдержу и свалюсь замертво к его ногам. Ты заставил меня пройти через бездну ада! Я не смогу повторить это еще раз!

— А если… — Сархад вдруг успокаивается, присаживаясь на уголок моей кровати. — Если я скажу тебе, что это двойная помолвка, и взгляды будут прикованы не только к тебе, это поменяет ситуацию?

Я резко дёргаюсь, читая на его губах усмешку, и все внутри холодеет от ужаса.

— Что ты…Еще сделал? — хриплю я, чувствуя, как брови сходятся на переносице.

— Решительно ничего, — усмехается он, и в лице как будто бы и правда нет подвоха. — Он сам решил забрать себе сувенир с Архаира.

— Кто он? — в горло словно песка натолкали.

— Эмир, разумеется, — глаза Сархада блестят, когда он читает страдание в моих глазах. Он питается этой болью, упивается ей, смакуя, за то, что посмела угрожать ему. За то, что поставила под сомнение его безграничную власть. И теперь он будет наслаждаться каждой секундой моей агонии. Не упустит ничего.

— Кто она?..

— Удивительное дело, — он расплывается в улыбке, — Азалия была так впечатлена твоими рассказами, что видимо, сама решила помочь подруге, взяв на себя обязательства по уходу за бывшим возлюбленным.

Сархад издевательски похлопывает меня по лодыжке, и я не понимаю, что делаю, когда бросаюсь на него с диким ревом, пытаясь вцепиться в лицо. Он снимает брыкающуюся меня с себя, не переставая смеяться.

— Что ты натворил?! — ору я. — Ты дал мне слово!!!

— Я ничего не делал, — он смотрит прямо, и я вдруг понимаю, что говорит правду. — Аза как раз была рядом, когда Эмир спросил про ту, что спасла его. Как я и предполагал, он не смог разглядеть твоего лица. А Аза… Она оказалась совсем не против этой маленькой лжи. Кажется, глаза Эмира загорелись, когда он ее увидел, вот я и решил вплести ее в эту историю.

Я ничего больше не чувствую. Просто пялюсь в одну точку, а Сархад выжигает мое сердце с каждым новым словом.

— Он вдруг сам предложил жениться на ней за то, что она спасла его. И я… Знаешь, решил, что будет лучше, если рядом с ним будет та, что сможет утолить желание вернуться на Архаир.

— Это запрещено… — хриплю я, а перед глазами только марево дымки. Глаза ничего не видят. — Алияды не могут покидать планету…

— Знаешь, Аза… — он формирует мысль, разглядывая потолок. — Она обладает таким даром, что сможет о себе позаботиться. И совет посчитает, что я поступил мудро, приставив одного из нас к опасному противнику, служащему Мулциберу.

Сархад вновь бросает взгляд на меня, видимо, надеясь, разглядеть новую боль от этого предательства, но я просто сижу на кровати, сложив руки, словно поломанная кукла.

— Спускайся, Аиша, — усмехается Сархад, берясь за ручку двери. — Я не позволю тебе пропустить помолвку лучшей подруги.

***

Сархад не соврал. Аза действительно была в зале, уже не в белых одеждах, а в красных, которые были символом замужней женщины. Женщина-алияда могла носить красный только за месяц до свадьбы и месяц после, как знак того, что она готовится стать женой и матерью.

Огромный зал, набитый алиядами высших рангов. Все они прибыли на мою помолвку, но судьба распорядилась так, что в центре внимания была Азалия. Эмир, единственный в зале со смуглой кожей и черными волосами, смотрелся чужим среди светловолосых с бледной кожей алияд. И тем самым просто не мог не притягивать взгляды. А я ревновала его абсолютно к каждому. Хоть и не имела на это совершенно никакого права.

Помолвка, где соединенные пальцы будущих супругов оплетали вместе красной летной, была в самом разгаре. В роли «свидетеля», который мог соединить два сердца, обычно выступал кто-то из старейшин. И на этот раз новобрачных связывал сам император Сархад фан Дормейский.

Величайшая честь, которой только могли удостоить пару.

Сейчас мой отец аккуратно наматывал ленту на запястье Эмира. Муж был первым, так как ему надлежало стать главой семьи. А я наблюдала за каждым движением неотрывно, просто не в силах отвести воспаленных глаз. После, Сархад вложил в руку Эмира пальцы Азалии, и меня всю передернуло так, что бокал из рук вывалился.

— Осторожнее, — шипит Пиерис. Смотрит на меня маленькими злобными глазками, потому что я чуть не залила его белые одежды с красной оторочкой.

Он не доволен тем, что помолвку отложили. Этому мелкому пакостнику всегда хочется быть на первых ролях. А теперь ему придется жениться завтра, но это уже будет как бы послевкусие праздника. Поэтому он бесится. Знает, что все это из-за меня, а на причину он чхать хотел, разумеется.

Азалия всегда мечтала об этом. Делилась со мной каждой мыслью о церемонии, которая грезилась ей едва ли не каждый день. И сейчас она стояла под руку с мужчиной, который женится на ней. С моим мужчиной… И Сархад как раз делает последний узел на их переплетённых запястьях.

По правилам алияд, церемония бракосочетания могла произойти лишь через месяц после «соединения». Этот срок считался достаточным для того, чтобы будущие супруги поняли, что брак друг с другом — это именно то, чего они хотят. И тогда, войдя вместе в озеро Тхан, они окунались в священные воды с головой, вместе, в знак того, что оставляли в прошлом предыдущую жизнь. Выходили на берег уже держать за руки, и только тогда присутствующие алияды могли их поздравить и осыпать цветами. Союз считался совершенным.

Едкая желчь поднялась во мне, когда я подумала, что Аза наверняка заставит Эмира вернуться, чтобы завершить ритуал. И тогда… Наша встреча произойдёт вновь.

Сархад уже не имел власти надо мной.

Я пришла сюда просто для того, чтобы убедиться, что он не солгал. До самого последнего момента, пока не увидела Эмира в белом парадном камзоле, я думала, что это лишь злая шутка.

Эмир мазнул по мне глазами, нахмурился, и тут же отвернулся, словно меня и нет вовсе в этом зале. А рядом с ним Аза, смеющаяся и цепляющаяся за его предплечье. Она принимает поздравления, сияя глазами и белизной зубов. Смотреть на меня она избегает. Видимо, не питает иллюзий, что я добровольно отказалась от Эмира.

— Смотреть страшно, тебе нужно привести себя в порядок, — бубнит Пиерис, пилящий меня недовольным взглядом.

Маленький гаденыш уже научился быть деспотом. Но мне плевать на него. Все мое внимание сконцентрировано на другом конце зала, там, где умирает мое сердце.

Пиерис прав. Красные, осоловелые глаза, бескровные губы и иссиня-бледная кожа еще никого не делали красавицей. Именно поэтому Сархад запретил мне приближаться и разрешил сегодня быть в белом. Чтобы слиться с гостями за столом. Церемонию моего соединения с Пиерисом отложили.

Сегодня день Азы. И видя, как Эмир наклоняется, целуя ее в щеку, я все-таки не выдерживаю и вскакиваю с места, бросаясь к выходу.

Праздник почти окончен. Осталось только проводить их, но этого я просто не смогу сделать.

Ноги не держат, а в голове нарастает какой-то гул. Я цепляюсь рукой за колонну, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Я не знала, что такое боль до этого момента. Никогда.

Внутри зияла развороченная кровавая рана. Я истекала кровью и должна была вскоре умереть. Знала это, потому что больше не осталось никакого смысла. Я просто его не чувствовала. Только пустоту сосущей внутри бездны размером с космос.

Меня предали те люди, которых я считала самыми близкими. Все они стояли по другую черту от меня, указывая пальцем и отвратительно смеясь над моей слабостью и наивностью. Так рисовалась картина в моем воображении.

— Куда ты собралась? — шипит Пиерис, вцепляясь в ткань моего рукава.

— Мне… Мне нехорошо… — бубню я, чувствуя, что голова просто раскалывается от подкатившей тошноты.

— Ты позоришь меня, — тонкие губы белеют, сжимаясь в нить, а его раздражающий голос отлетает от высоких сводов пустынного коридора, разрывая моя нервы на клочки.

— Поверь, я еще даже не начинала…

— Что ты сказала?! — визжит он, весь нахохлившись, словно какая-то маленькая птичка.

А мне на столько он безразличен, что я даже не могу разозлиться. Просто хочу, чтобы он вернулся к гостям и оставил меня в покое, дал спокойно оплакать конец моей почти бесконечной жизни.

— Слушай, — хриплю я, сцепив зубы и стараясь не открывать глаза. Волны мигрени накатывают, и если Пиерис не отцепится от меня в самое ближайшее время, то я явно запачкаю его великолепный наряд рвотой. — Ты не имеешь на меня никаких прав…

— Завтра ты станешь моей сеялид!

— Завтра, — в голосе рождается раздражение. — А сегодня, Пиерис, ты еще можешь вернуться в зал и насладится обществом мальчиков.

Он отпрыгивает от меня, смотря безумно, а потом оглядывается по сторонам в страхе. Но в коридоре только мы.

— Как ты смеешь? — рычит он, и я замечаю, как трясутся его руки. На мгновение становится даже жаль его. Он такая же жертва этого никчёмного союза, как и я сама.

— Иди, Пиерис, — устало произношу я. — Мне плевать на твои секреты. Я просто хочу остаться одна.

— Ты… Ты пожалеешь об этом! — мстительно шипит паренек, сверкая глазами, а я только отмахиваюсь, поворачиваясь к нему спиной, и бредя по темному коридору с высокими куполообразными сводами.

Вряд ли меня можно напугать хоть чем-то. Не осталось в этом мире такого наказания, чтобы моя душа дрогнула. Все самое страшное уже произошло.

Я уже почти добираюсь до лестницы, ведущей в мою башню, когда меня так внезапно хватают клещи-пальцы отца, что я едва ли не валюсь на пол.

— У тебя была только одна задача! Держать себя в руках, — хрипит он мне на ухо. — Чтобы твой… Чтобы муж Азалии жил. Но ты не способна справиться и с этим?!

А я почти ничего не соображаю, пока он тащит меня вдоль стен, уводя все дальше от желанного покоя.

— Он… Все подумают, что я просто устала, — бубню я пересохшими губами. — Я никогда не высиживала приемы до конца. Это не будет подозрительным.

— Полагаю, ты не собираешься провожать обрученных? — усмехается он, но я просто не в силах реагировать на эту едкость.

— Нет, — мотаю головой, — просто отведи меня в комнату…

— Еще рано, Аиша, нас ждет продолжение мероприятия, когда Эмир и Аза покинут Архаир.

— Только не сегодня, — бубню я, едва слушающимися губами. — Умоляю… Мне нужно лечь…

— Я сказал, мы продолжим, — отчеканивает отец, и я просто повисаю на его руке, послушно позволяя вывести себя во двор замка.

Сил спорить нет. Как и говорить. А вот Сархад оказывается на удивление болтливым. Как будто рад какой-то победе. Наверное, будь у меня чуть больше сил, я бы удивилась этому его радушию и приподнятому настроению. Но сейчас я чувствовала себя куском материи, из которого выжали все жизненные соки.

Не знаю, сколько он водил меня по лабиринту парка, рассказывая легенды и притчи Архаира, но когда вдали послышался звук удаляющегося двигателя, Сархад повернул нас обратно в сторону замка.

— Архиар волшебная планета, — произносит он. — Несправедливо, что мы, алияды, обладая такой властью, должны прятаться здесь, не имея возможности выйти за ее пределы.

— Кодекс предписывает так… — бормочу я на автомате, еле волоча ноги. Мысль о том, что Эмир покинул Архаир отдается во мне скорее ощущением, чем мыслью.

— Кодекс, — презрительно выплевывает он. — Его написали древние старцы, выжившие из ума и боявшиеся до усрачки собственной силы. Уже давно пришло время поменять чертовы правила, тысячелетие назад изжившие свой срок годности.

А мне на ум приходит урок Лавра, который он заставил меня вызубрить так, чтобы от зубов отскакивало.

«Алияда — высшая духовная сущность.

Алияда — физическое воплощение слова Божьего. Его Глас.

Если не знаешь, что Слово верно — молчи.

Если Слово не породит Веру и Добро — молчи.

Великая сила заключена в Гласе алияды. И с ней — великая ответственность. Та, что жизнь приносит, может ее же отобрать.

Духовность — высшее благо. Алияда должна жить так, чтобы быть учителем всех созданий.

Алиядам надлежит жить в гармонии со всеми сущностями и природой.

Священный Архаир — единственное пристанище высших духовных сущностей. Дар не может жить за его пределами.

Дар надлежит держать в тайне. Он и знание о нем породят великую войну за пределами священного Архаира.

Алияда не смеет отнимать душу ни у одного высокоразвитого существа. Это против ее естества.

Наказание за нарушение любой из заповедей Кодекса — изгнание и изъятие Дара. Отречение от рода и собратьев. Забвение.»

Я заучивала слова Кодекса много лет назад, но читала их каждый день. Чтобы помнить, кто я, и чем обладаю.

— Прошу тебя, отец, — вижу перед глазами двери парадной залы, — я не могу сейчас туда вернуться… Мы уже перенесли помолвку на завтра… Чего еще ты от меня хочешь?

— Хочу, чтобы ты действительно поняла, что значит носить имя рода фан Дормейская, Аиша. Ты можешь воздействовать своим голосом не только на других. Но и на себя. Контролировать собственные эмоции. Полностью подчинять их себе.

— Это ты сделал с собой? — хмурюсь я, когда дворецкие распахивают перед нами двери. — Заблокировал все свои эмоции?

Сархад ничего не отвечает, а только смотрит на меня, как на жалкую дуру. И лишь только свет общего зала касается его лица, он надевает на себя маску дружелюбия.

Здесь все совсем не так, как было, когда я ушла.

Даже несмотря на блуждающее сознание, я понимаю, как сильно изменилась аура присутствующих. Арфы больше не играют, а певцы не рождают мелодию эйфории.

— Это она! — отец Пиериса с искаженным от гнева и боли лицом тыкает в меня указательным пальцем.

Я непроизвольно вздрагиваю и делаю шаг назад.

— Что здесь происходит? — нейтральным тоном осведомляется Сархад.

— Что происходит? — Бахрад делает шаг вперед. — Я скажу, что случилось. Она, — он вновь тычет пальцем в мою сторону, — нарушила наш Кодекс.

— Успойся, друг мой, я уверен, что…

— Она убила его! — взвывает мужчина, и тут я уже леденею от ужаса и неверия.

В голове всплывает картина, как Пиерис последовал за мной в коридор. Это мог видеть кто угодно. Но видел ли кто-нибудь, чтобы он вернулся обратно?..

— Не горячись, Бахрат, — Сафрол, отец Азалии и министр Справедливости выходит вперед. — Это очень серьезное обвинение, чтобы бросаться им.

— Больше никто не мог! — орет он, опадая на колени. Сафрол тут же подходит, кладя ему руку на плечо. — Это могла быть только эта девчонка! Она ненавидела Пиериса! Я слышал, как она насмехалась над моим мальчиком!

— Это правда, мой император, — один из моих учителей, Гейнс, тоже выходит вперед. Я всегда ненавидела его предмет «подчинение разума», и сейчас, похоже, он собирался вспомнить мне все неудачи. — Аиша никогда не чтила наших традиций, она…

— Это ложь! — выкрикиваю я, чувствуя как воздух покидает мои легкие, а ужас обвинения нависает над головой гильотиной.

— Даже сейчас, — Гейнс смотрит, топором обрубая все мои надежды, — она не может держать язык за зубами, зная, что нельзя прерывать учителя.

Сархад смотрит на меня очень хмуро, ничего не говоря. А я лихорадочно оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти хотя бы одно сочувствующее лицо. Не находя абсолютно ничего, кроме немого укора, начинаю в отчаянии заламывать руки.

— Отец… — хриплю я еле слышно. — Прошу тебя… Я не делала этого…

Ведь сам Сархад мог видеть меня! Не мог не встретить Пиериса… Тогда почему он молчит?.. Почему его губы так плотно сжаты?..

Осознание всеобщего предательства проскальзывает клинком под ребра. Я просто задыхаюсь, чувствуя себя абсолютно беспомощной под катком этой власти, которая вот-вот погребет меня под собой.

Я как в тумане помню дальнейшие события. Возможно, я и правда пошатнулась разумом после всего пережитого. Мое сознание просто не выдержало всего этого и растворилось.

Жесткие взгляды отца, допросы Сафрола, грубые руки стражников на моем теле и мрак темницы. А потом бесконечное, бессмысленное ожидание проведения экспертизы.

Они проверяли ауру Пиериса на последнее соприкосновение.

Кажется, я знала, что скажут Сафрол и отец, еще прежде, чем их впустили в мою камеру. Услышала приговор в медленных, неторопливых шагах. Такими никогда не озвучивают оправдательных приговоров. С хорошими новостями торопятся, чуть спешат.

— Мы провели экспертизу, — в голосе Сафрола мне слышится легкая грусть. Он не может сочувствовать мне. Просто не имеет права, как министр Справедливости. Но как отец моей бывшей подруги, он все еще помнил молодую девушку, гостившую в их резиденции.

Теперь для меня всё стало таким: бывшая любовь, бывшая подруга, бывшая планета, бывшая жизнь…

— Ты последняя, кто касался Пиериса, — произносит отец. А я не могу прочитать в его лице, сделал ли он это намеренно, или все же это стечение обстоятельств, и настоящих убийца останется неопознанным навсегда.

— Через несколько часов, после подготовки к ритуалу, тебя проводят в Целительный центр, где лишат голоса, а после, отправят на Аркануум, невольничий рынок. Таков вынесенный вердикт, исходя из тяжести совершенного тобой преступления. Ты осквернила землю священного Архаира кровью и отняла жизнь высшего существа. Мы еще пожнем плоды твоих деяний, Аиша фан Дормейская.

А я просто не могу пошевелиться от жестокости этого приговора. Смерть и та была бы легче.

Язык просто не ворочается во рту. Да и что говорить? Мои мольбы о пощаде только позабавят их. И поэтому я молчу. Сцепив руки до хруста суставов и сжав зубы до боли в челюстях.

Сафрол еще какое-то время переминается с ноги на ногу, явно испытывая неловкость, а потом резко выходит, оставляя меня с императором наедине.

— Ты мог бы спасти меня, — не спрашиваю, а утверждаю.

— Мог бы, — соглашается Сархад, медленно ходя из стороны в сторону в этой сырой камере без окон.

Фраза «как ты можешь» застревает у меня в горле.

У меня больше нет сил удивляться червивости его души.

— Как жаль, что тебе не достался мой дар, — произносит он, и я горько усмехаюсь.

— Серьезно? Ты и сейчас оцениваешь мою жизнь с точки зрения полезности?

— Если бы ты была полезной, Аиша, — он равнодушно смотрит на мое перепачканное белое платье и жалкий вид, — ты бы не оказалась в этой ситуации. Возможно, так будет даже лучше. Ты грозила мне. Смела указывать. А я не прощаю такого.

— Ты убил его? — рычу я, чувствуя, как слезы напитывают глаза.

— Разумеется, нет, — равнодушно отмахивается Сархад. — Это бессмысленный акт. Мальчишка бы мне еще пригодился.

«Бессмысленным актом» он называет убийство?

У меня просто язык к небу прирастает. Я поверить не могу в то, что стоящий передо мной равнодушный мужчина — и правда мой отец.

— Желаю тебе легкой смерти, Аиша, — произносит он, направляясь к выходу. — Прими наказание с достоинством. Ты все же несешь в себе императорскую кровь.

Я не смотрю ему вслед. Не хочу запоминать ничего. Я хочу, чтобы все это стерлось из моей памяти как можно быстрее. Действительно отключаю эмоции и нарастающую панику тела, не желающего расставаться с жизнью.

И позже, через несколько часов, когда меня доставляют в целительный центр, чтобы провести процедуру, я даже не особо сопротивляюсь. У меня просто нет сил. Моя жизненная энергия покинула тело, покорившись неизбежному.

Древние старцы смотрят на меня почти с сожалением, приставляя с пяти сторон какие-то сосуды и начиная нараспев произносить слова.

Я была готова ко многому. Представляла что угодно, но не это.

Когда ко мне потянулись ярко-голубые светящиеся спирали и проникли в горло через рот, обжигая каким-то мистическим ужасом, я зашлась в оглушающем крике, широко распахивая глаза, и едва не разрывая кожаные ремни на теле, которыми меня привязали к кушетке. Из меня вырывали голос вместе со связками. Наживую. И я захлебывалась криком и кровью.