13

Таганрог, 2007 год

Пашка подъехал ко Дворцу культуры, специально рассчитав время так, чтобы очередное занятие кружка как раз закончилось. Разговаривать с Хрусталёвой при всех было неудобно, поэтому он намеревался подождать её у входа и побеседовать с глазу на глаз.

Спрятавшись за одной из десяти массивных белых колонн, он пристально наблюдал за дверями ДК, выискивая взглядом знакомую фигуру с царственной осанкой, и так увлёкся, что не заметил, как засекли его самого.

— Ой, Паша!.. — услышал он изумлённый возглас за своей спиной и, обернувшись, увидел рыжеволосую Машеньку — одну из немногих юных балерин, которые были настроены к нему доброжелательно.

— Привет, — буркнул он, невольно конфузясь, точно его поймали на месте преступления.

— А ты что здесь делаешь? Почему на занятия не приходишь? Ты заболел? Тебя не хватает, правда, — защебетала она, явно искренне радуясь встрече. Пашка расслабился и оттаял, улыбнувшись в ответ.

— Да так… дела неотложные были, — неопределённо отозвался он.

— Мы все по тебе скучаем! — горячо заверила Машенька, и это растрогало его чуть ли не до слёз.

— Кстати, знаешь новость? — её глаза вспыхнули. — Любка ведь ушла из кружка. Совсем! Вернее, её мать забрала, Любка-то уходить не хотела, упиралась и рыдала…

— А почему забрала? — спросил он как можно небрежнее.

— Да они с Ксенией Андреевной поругались. Я и сама точно не знаю, почему именно, но вообще мамаша вопила на весь ДК! На самом деле, даже хорошо, что Любка больше не будет сюда ходить, — понизив голос, доверительно поделилась Машенька. — Она противная очень, вредная и завистливая. И постоянно сплетничает! Достала…

В этот момент в дверях наконец-то показалась Хрусталёва. Увидев её, Пашка весь подобрался и, кажется, даже слегка покраснел.

— Ладно, Маш… я пойду. Мне с Ксенией Андреевной нужно поговорить по очень важному делу. Без посторонних, — добавил он многозначительно.

— Хорошо, — понимающе закивала Машенька, — я не буду вам мешать, но ведь мы ещё увидимся? Ты придёшь в кружок снова?

— Не знаю… нет… да. Наверное, — сдался он. — Посмотрим. Пока!

Заметив своего непутёвого воспитанника, Хрусталёва как будто не слишком удивилась — словно давно ожидала его появления, ни секунды не сомневаясь, что рано или поздно он всё-таки приползёт с повинной.

— Полагаю, нам с тобой многое нужно серьёзно обсудить, Паша, — усмехнулась она. — Поехали ко мне домой, там и поговорим спокойно.

— Я не могу… мне нельзя надолго задерживаться, — замялся Пашка. — В детдом надо до ужина вернуться, а то влетит.

— Ну, ужином я тебя, положим, и сама накормлю. А в остальном… Просто позвоню Высоцкой и предупрежу, что ты у меня. Думаю, она не станет возражать.

Ещё бы!.. Да Хрусталёва, пожалуй, была единственным человеком в этом мире, с кем директриса отпустила бы Пашку куда угодно в любое время суток.

— Ладно, — сдался он, — давайте к вам.

Квартира пожилой балерины напоминала музей. Пашка завис с открытым ртом уже в прихожей, а в комнате и вовсе потерял дар речи.

Всюду — какие-то картины в рамах, старинная причудливая мебель, ковры и вазы… И фотографии, фотографии, фотографии, множество чёрно-белых фотографий на стенах, а также афиши каких-то старых спектаклей, на каждой из которых крупными буквами была напечатана фамилия Ксении Андреевны.

Пашка надолго задержался возле снимка, запечатлевшего молодую и прекрасную женщину с короной из белоснежных перьев на голове.

— Такая красивая… — невольно вырвалось у него.

— Это я в роли Одетты в “Лебедином озере”, — сообщила Хрусталёва, остановившись рядом. Пашка перевёл на неё недоверчивый взгляд. Вот эта вот красавица-лебедь — Ксения Андреевна?! Да быть такого не может…

— Да, я немножко изменилась с тех пор, — грустно заметила балерина, правильно расшифровав выражение его лица. — Как-никак, уже почти сорок лет прошло. Впрочем, не будем хандрить и меланхолить… Ступай в ванную мыть руки.

Пашку очень смущало, что Хрусталёва позвала его ужинать не в кухне, по-простому, а в комнате — за накрытым чистейшей льняной скатертью овальным столом. Он ужасно боялся капнуть супом на кипенно-белую ткань, кусок застревал у него в горле, а хлеб крошился в руках. Вкуса еды бедняга совершенно не чувствовал; он даже с трудом вспомнил бы, чем его в принципе угощали.

Наконец пытка ужином была закончена, и Пашка с огромным облегчением пересел из-за стола на диван. Хрусталёва опустилась в кресло напротив: настало время душеспасительных бесед. Пашка сделал глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и приготовился к моральной экзекуции.

Однако вместо того, чтобы ругать его, Хрусталёва вдруг мягко спросила:

— Что, дружок, балет тебе не очень нравится?

Пашка заёрзал на месте. Он ожидал упрёков, обвинений в неблагодарности, осуждения и порицания… Откровенный вопрос, заданный столь доверительным тоном, застал его врасплох.

— Ну, я пока… не очень разобрался, — дипломатично вывернулся он.

— Ещё бы. Где бы ты успел разобраться и когда, — усмехнулась она. — Полагаю, ты не видел ни одного спектакля даже в записи… Ну ничего, мы это поправим.

— А зачем поправлять? Ну, если это не моё… то, может, и не надо? — с робкой надеждой поинтересовался он.

— Не твоё? — её губы искривила ироничная усмешка. — С такими-то данными? Да ты рождён для балета, и не смей со мной спорить, ты просто пока ничего в этом не понимаешь… Но когда-нибудь, очень хочется верить, ты вспомнишь вредную старуху и мысленно скажешь ей “спасибо”.

Пашка насупился. Похоже, безумная идея слепить из него великого танцовщика так и не оставила Хрусталёву.

— Жаль, что в этом году время упущено, учёба уже началась… Но ничего, в следующем ты обязательно поступишь, я буду лично заниматься твоей подготовкой к поступлению.

Пашка совсем растерялся.

— К поступлению куда?

— В Москву, в хореографическую академию при Театре балета.

Сказать, что он обалдел — ничего не сказать.

— В Москву? Я?!

— Именно так.

“А как же Милка?” — подумал он, но вслух, понятное дело, сказал совсем другое:

— А если я не поступлю?

— Поступишь, — уверенно сказала она. — Во-первых, у тебя талант, а во-вторых… на случай всевозможных форс-мажоров… ректор академии — мой бывший муж. Мы с ним остались не в очень хороших отношениях, но уж в этой мелочи он мне точно не откажет. Так что поступишь, — заключила она, — это даже не обсуждается.

Пашка подавленно молчал. Его терзали самые противоречивые мысли и эмоции. С одной стороны, это же кайф — поехать в Москву, пусть и для того, чтобы учиться этому дурацкому балету, но в Москву же! В столицу! Мечта!.. А с другой стороны… ну как он бросит Милку? Как оставит её здесь одну? Они же не смогут друг без друга. Им нельзя разлучаться, никак нельзя…

— А у нас… в Таганроге… нет никаких хореографических академий? — спросил он неуверенно. — Ну, чтобы не пришлось так далеко ехать.

— Тебе нельзя тут оставаться, Паша, — убеждённо произнесла балерина. — У таких, как ты, здесь нет и не может быть будущего. Ты пропадёшь. Нет, нет… только столица. Только там ты сможешь вырваться из этого замкнутого круга. Но для того, чтобы вырваться, нам с тобой придётся работать, работать, работать до седьмого пота…

Пашка заметно поскучнел.

Хрусталёва встала, подошла к книжному шкафу и, пробежавшись кончиками пальцев по корешкам книг, выцепила откуда-то из середины увесистый томик в синей обложке.

— Вот. Это тебе от меня подарок — сказки и новеллы Гофмана.

Пашка недоумевающе вскинул на её глаза, совершенно потеряв нить беседы. При чём тут какой-то Гофман?!

— Открой-ка на двадцать пятой странице.

Он послушно раскрыл книгу и упёрся взглядом в название сказки: “Щелкунчик и мышиный король”.

— Я хочу показать тебе видеозапись прекрасного балета Петра Ильича Чайковского, — сообщила Хрусталёва. — Но ты гораздо лучше поймёшь его, зная текст, который лёг в основу либретто.*

Пашка скептически искривил губы и незаметно поморщился. Вот только Чайковского ему ещё и не хватало!

Между тем Ксения Андреевна достала видеокассету и благосклонно кивнула Пашке:

— Читай вслух. С самого начала.

– “Двадцать четвёртого декабря детям советника медицины Шальб… Штальбаума весь день не разрешалось входить в проходную комнату…” — с покорной обречённостью забубнил Пашка.

— Не так. С чувством, с толком, с расстановкой, — покачала головой балерина.

“Двадцать четвёртого декабря детям советника медицины Штальбаума весь день не разрешалось входить в проходную комнату, а уж в смежную с ней гостиную их совсем не пускали. В спальне, прижавшись друг к другу, сидели в уголке Фриц и Мари. Уже совсем стемнело, и им было очень страшно, потому что в комнату не внесли лампы, как это и полагалось в сочельник. Фриц таинственным шёпотом сообщил сестрёнке (ей только что минуло семь лет), что с самого утра в запертых комнатах чем-то шуршали, шумели и тихонько постукивали. А недавно через прихожую прошмыгнул маленький тёмный человечек с большим ящиком под мышкой; но Фриц наверное знает, что это их крёстный, Дроссельмейер. Тогда Мари захлопала от радости в ладоши и воскликнула:

— Ах, что-то смастерил нам на этот раз крёстный?..”

Пашка не заметил, как Хрусталёва вставила кассету в видеомагнитофон и нажала на кнопку воспроизведения. Опомнился от звуков музыки — дирижёр взмахнул руками, и оркестр заиграл увертюру.

Сердце вдруг болезненно сжалось, превратившись в комок, и Пашку буквально затопило воспоминаниями… Он вспомнил вкус любимого лимонного пирога, который мама всегда готовила на Новый год, ощутил запах мандаринов и шоколадных конфет, увидел и почувствовал себя дома — под эту самую музыку из телевизора… Пашка жадно впился в экран глазами.

На сцене стемнело и пошёл снег, удивительно реалистичный — Пашка почти не видел снега в Таганроге, зимы на юге были грязные и слякотные, но этот выглядел совсем как настоящий. Между тем в доме Штальбаумов стали собираться разряженные в пух и прах гости, а потом вспыхнул яркий свет — и Пашка увидел роскошную сияющую ёлку, а также танцующих дам с кавалерами, среди которых радостно скакали девочки с куклами и мальчики с игрушечными сабельками. Пашка с удивлением осознал, что это действительно дети — очевидно, учащиеся балетной академии. Обычные мальчишки и девчонки, его ровесники, может чуть постарше. Как уверенно и ловко держались они на сцене! Как задорно и весело улыбались! Звуки чудесной музыки вызывали у него кучу мурашек, Пашка реально забыл, как дышать. На сцене находилось много мужчин, и в том, как они двигались, не было ничего смешного или нелепого, как представлялось ему раньше. Да, это было странно, необычно, но… очень красиво.

Когда первое действие закончилось, Хрусталёва остановила видеозапись.

— Остальное досмотрим завтра, сейчас и в самом деле уже поздно…

Околдованный, зачарованный Пашка чуть не застонал от досады. Вальс снежинок всё ещё стоял у него перед глазами: по сцене порхали балерины — лёгкие, невесомые в своих бело-голубых нарядах, словно зефирки, а в самом центре этой снежной вьюги оказались Мари и… нет, уже не уродливый Щелкунчик, а прекрасный Принц!

— Я подумываю о том, чтобы поставить фрагменты этого балета для новогоднего концерта в нашем ДК, — небрежно, будто бы вскользь, заметила Хрусталёва. Пашка тут же проглотил наживку и навострил уши. Повторить это волшебство? Эту магию? Да возможно ли?!

— Разумеется, не так, как в Большом театре, — засмеялась Хрусталёва. — Но всё, что в наших силах… распределим роли, подготовим костюмы…

— А можно, я буду играть роль Щелкунчика? — услышал Пашка чей-то взволнованный голос и не сразу сообразил, что он принадлежит ему самому.

Новый год ассоциировался у Павла с тремя вещами — нет, даже не с “Иронией судьбы”, оливье или запахом хвои, как у большинства его соотечественников.

Во-первых, с “Щелкунчиком”. Самым любимым, самым новогодним, самым волшебным балетом, который навсегда стал для Павла особенным. Именно этот спектакль открыл ему дверь в балетный мир по-настоящему — так, что уже невозможно было повернуть назад…

Во-вторых, с Милкиным днём рождения. Павел всегда старался порадовать подругу, помня о том, как она переживает из-за украденного у неё и поделённого на всех праздника.

А в-третьих… с некоторых пор сюда добавилась ещё одна горько-сладкая ассоциация. Воспоминание, которое неизменно отзывалось в нём тихой и нежной болью. Их единственная ночь с Милкой, которую они провели вместе по-настоящему, как парень и девушка. В то самое тридцать первое декабря, когда ей исполнилось восемнадцать.

___________________________

* Либретто в балете (от итал. libretto — “книжечка”) — изложение сюжета балета в программе спектакля, которое помогает зрителю лучше понять происходящее на сцене действие.