15
Москва, 1 января 2016 года
Самым сложным поутру было — смотреть друг другу в глаза.
Павел находился в смятении и полнейшем раздрае, понятия не имея, как теперь вести себя с Милой, что ей говорить, куда девать смущённый взгляд. Они оба чувствовали себя как школьники после спонтанного первого поцелуя, от которого теперь было и неловко, и стыдно.
Заметив, что Павел проснулся, Мила быстро села на постели, натянув простыню до самого подбородка. “Смешно, — захотел он сказать, — что ты пытаешься от меня скрыть? Я уже всё видел и теперь едва ли когда-нибудь забуду”. Несмотря на то, что вчера они оба были пьяны, воспоминания в гудящей с похмелья голове вспыхивали ясные и отчётливые, как кадры из фильма. Он помнил две крошечные родинки у неё под ключицей — как касался их языком, ощущая жар смуглой кожи… Помнил аккуратную небольшую грудь, которая так идеально укладывалась в его ладони… Помнил, как Мила выгибалась ему навстречу, как жадно ловила губами его пальцы, как сама подставлялась под его ласки, точно кошка…
Павел чуть поморщился от боли в висках и тоже сел — так проще было смотреть на Милку, а он, в отличие от неё, больше не собирался трусливо отводить взгляд от её лица. Милкины губы были алыми и припухшими — казалось, что они всё ещё горят от его поцелуев, от их вчерашнего безумия… Они переспали. Господи! С Милкой, которую он знал как облупленную! Он не раз видел, как её рвало, а ещё он бегал для неё в аптеку за прокладками, а она познакомилась с ним, когда он был в описанных штанах!
Они. С Милкой. Переспали. Какого хрена?!
И самое ужасное, самое стыдное… ему понравилось. Ему было хорошо с ней, действительно очень хорошо!
Мила первая не выдержала этой пытки. Низко опустив голову, чтобы не видеть его лица и отсрочить неизбежный разговор, она неловко вскочила с кровати, дёрнув за собой простыню, за которую пряталась, и пробормотала:
— Я в душ…
Он остался полностью обнажённым и машинально тут же схватил подушку, чтобы прикрыться. Не хватало ещё пугать её ещё больше… Впрочем, Милка на него всё равно даже не взглянула.
Она пробыла в ванной комнате не менее получаса. Павел тем временем немного похозяйничал в её кухне: поставил чайник, соорудил бутерброды… Есть не хотелось, но ему нужно было хоть чем-то себя занять.
— Я тебе там повесила чистое полотенце… — еле слышно пробормотала Милка, возникнув в дверном проёме. Он молча кивнул и тоже отправился в душ, тщетно пытаясь справиться с волнением. Всё равно важный разговор не отложишь, значит — нужно освежиться, привести мысли в порядок и решить, что именно он скажет ей сейчас. Надо правильно начать, чтобы из Милкиных глаз исчез этот нелепый панический страх. Она дико боялась. Но чего или кого? Его, себя, своих или его чувств?..
Однако Мила начала разговор первой, едва Павел вернулся из ванной.
— В общем так, Паш, — произнесла она как можно более решительно и отважно, хотя голос всё равно дрожал, словно заячий хвостик. — Давай забудем то, что случилось. Не хочу, чтобы всё, что мы с тобой вместе пережили за эти годы, разрушилось из-за какого-то пьяного перепихона.
“Пьяный перепихон”. Значит, вот как называется то, что было между ними минувшей ночью. Ну а как ещё, как иначе это можно назвать — дружеский секс?..
— Давай забудем, — быстро ответил он, соглашаясь и одновременно не понимая, чувствует облегчение или сожаление. В любом случае… наверное, это и в самом деле оставалось единственным верным выходом: просто сделать вид, что ничего не было.
— Ничего особенного не случилось, — осмелев, продолжила Мила. — Ну, помутнение рассудка, с кем не бывает… Но больше этого не повторится. Правильно?
— Не повторится, — эхом откликнулся Павел.
— Наша дружба — что-то большее, чем вот это вот всё, — горячо произнесла она. — Мы с тобой просто не смогли бы быть парой, у нас совсем другой, более высокий, уровень отношений! Я в принципе не могу быть твоей девушкой. Я ненавижу балет, а ты им живёшь. Я не читаю книг, а ты постоянно это делаешь. Я… ленивая, необязательная, с тяжёлым характером, а ты целеустремлённый, добрый и очень талантливый. Мы слишком разные… Это будет нам мешать.
“Дружить нам эта разность не мешала, а трахаться помешает?” — хотел было съязвить он, но не рискнул. Она была права, во всём абсолютно права. Мудрая, глупая, любимая и невозможная Милка…
Он позорно сбежал, отказавшись от завтрака. Сил больше не было сидеть друг напротив друга в тягостном молчании, тщетно пытаясь подыскать нейтральную тему для разговора, в то время как и его, и её мысли (он готов был в этом поклясться!) крутились сейчас только вокруг одного.
В тот же вечер они с Артёмом поехали в первый попавшийся ночной клуб, легко склеили там пару каких-то куриц и пару часов спустя отодрали их у себя на квартире — так, что девчонки, чьи головы были забиты стереотипами о “нежных и хрупких балетных мальчиках”, потом долго не могли опомниться.
Павел старался заглушить, перебить вкус и запах Милы, ощущение её плеч под своими ладонями, бархатистость смугловатой кожи… он хотел избавиться от проклятого наваждения, но стоило только закрыть глаза — и перед ним принималась покадрово мелькать вся их с Милкой новогодняя ночь, начиная с первого поцелуя на крыше.
Наверное, прошло ещё слишком мало времени для того, чтобы его отпустило…
Он и не догадывался тогда, что так и не отпустит.
Таганрог, 2007 год
Хрусталёва всерьёз взялась не только за обучение Пашки основам балетной хореографии, но и за его воспитание, а также за культурное просвещение. Она заставляла его читать книги и слушать классическую музыку, таскала с собой на выставки и в театры, преподавала ему уроки хороших манер — словом, лепила из детдомовского мальчишки настоящего джентльмена.
Уже позже — много-много позже — он узнал от Высоцкой, что Ксения Андреевна хлопотала об опекунстве над ним, но ей отказали в силу возраста. Она подозревала, что так будет, поэтому даже не стала ничего говорить Пашке заранее, чтобы не обнадёживать его понапрасну. Гражданский кодекс не ограничивал предельный возраст опекунов, но тем, кому перевалило за шестьдесят, на практике как правило отказывали “в целях защиты интересов детей”.
— Вы не сможете в полной мере обеспечить ребёнку все его потребности и нужды, — сказали Хрусталёвой. — В ваши годы ухудшается память, снижаются умственные и физические показатели, а опека над детьми требует немалой активности.
— Я выгляжу выжившей из ума немощной старухой? — скептически поинтересовалась пожилая балерина.
— Пока нет, но… в силу возраста, уж извините, вы в любой момент можете ею стать. Если с вами что-то случится, это будет сильной психологической травмой для ребенка. Ему придётся снова привыкать к новым людям, новому укладу жизни. Вот если бы вы были ему близкой родственницей, например бабушкой…
— Ну и чёрт с вами, — сказала Хрусталёва, поднимаясь со стула и давая понять, что беседа окончена. — Видеться с мальчишкой вы всё равно мне не запретите, а уж я постараюсь сделать всё, чтобы он не чувствовал себя обделённым.
Директриса детского дома не возражала против визитов Пашки к Ксении Андреевне — это помимо занятий в балетном кружке, разумеется. Не менее трёх раз в неделю Хрусталёва приводила Пашку к себе в гости, кормила обедом или ужином, а затем они вели долгие интересные беседы. В основном, конечно, об истории мирового балета.
— Чем отличается современный балет от классического? — спрашивала она его. Пашка изо всех сил напрягал извилины, чтобы не ударить в грязь лицом.
— Современный танцуют под современную музыку? — нерешительно предполагал он.
— Необязательно, — говорила Хрусталёва. — Есть, к примеру, такой знаменитый английский хореограф Мэтью Борн… В своём творчестве он часто обращается к классическим спектаклям и сюжетам, придавая им новую, оригинальную трактовку. Так, он поставил собственную версию балета “Лебединое озеро”, где передал партии лебедей танцовщикам-мужчинам…
Пашка, не удержавшись, фыркнул. Должно быть, это было забавно и интересно…
— Тебе смешно? — горько вздохнула балерина. — А мне вот грустно от подобных экспериментов.
— Так чем отличается? — напомнил Пашка.
— Классика допускает использование только определённых фигур и движений, в то время как современному, прости господи, балету не чужда свободная интерпретация и новое прочтение известных произведений… — Хрусталёва и не думала скрывать своего пренебрежительного отношения к новомодным веяниям. — Нынешняя культура тяготеет к ремейкам, стремится приблизить классический балет к зрителю, сделать его более понятным… для идиотов. Всё подчинено культу новизны, поэтому каждая свежая постановка оригинальнее и необычнее предыдущей, этакая гонка — кто кого переплюнет, кто круче извратится…
Несмотря на то, что Хрусталёва тяготела к классике, сам Пашка часто ловил себя на мысли, что ему в принципе интересно попробовать в танце всё. Однако он помалкивал, чтобы не расстраивать балерину.
— Классический танец в балете не терпит отклонений от шаблона, — внушала ему Ксения Андреевна. — Здесь всё должно быть безупречно отработано и представлено. В чём задача балета?
Пашка пожимал плечами.
— В воспевании мастерства танцора, — наставительно произносила она, — в красоте хореографии и артистизме исполнителя. Имеет значение всё, не только язык тела. Мимика, актёрское мастерство… запомни, мальчик мой: ты не танцор, ты — артист! Когда ты выходишь на сцену, у тебя душа должна рваться от чувств и эмоций. Вот когда ты поступишь в академию…
Она не говорила “если”, она говорила “когда”, и эта железобетонная уверенность, звучавшая в её голосе, вдохновляла и Пашку. Он уже сам взахлёб мечтал поехать Москву и учиться балету, в который с каждым днём влюблялся всё больше и больше. Он лелеял эту мечту, но одно омрачало радостный трепет его ожидания: чувство вины. Пашка скрывал от Милки свои планы относительно поступления в академию в будущем году, потому что совершенно не мог предугадать, как она отреагирует.
У него снова появилась от неё тайна, и опять эта тайна была связана с балетом…
Пашка точно знал, что у самой Милки нет и не было от него никаких секретов.
Он был единственным, кому она призналась, что влюбилась — первой, наивной и смешной детской влюблённостью. Объектом её обожания стал семиклассник Димка Ненашев, который, разумеется, не обращал на мелюзгу вроде Милы никакого внимания.
Особой притягательностью в глазах девчонки Ненашев обладал ещё и потому, что его собирались усыновить: он вот-вот должен был покинуть детдом, и это делало его “избранным” в глазах остальных. Счастливчиком, у которого совсем скоро появится свой собственный, настоящий, уютный и тёплый дом. У него будут родители, новая жизнь, новая школа и новые друзья…
Димка посматривал на всех остающихся свысока, как король — на чернь. Время от времени супружеская пара, которая в самом ближайшем будущем должна была стать его семьёй, приезжала за ним и забирала на целый день или даже на все выходные. Ненашев заметно выделялся среди остальных детдомовцев: модная и дорогая одежда, стильная причёска — мелированная чёлка спадала по косой, прикрывая подростковый прыщавый лоб… У него всегда были припрятаны шоколадки, чипсы, баночки с колой или спрайтом, и малышня из дошколят охотно выполняла мелкие Димкины поручения и оказывала ему разного рода услуги за эти нехитрые, но такие заманчивые вкусняхи. Сложное чувство восхищения, смешанное с завистью, не давало Милке спокойно спать, и ночами, тайком пробравшись в комнату мальчиков, она снова и снова шёпотом изливала Пашке душу, а он послушно поддакивал и мычал что-то в ответ, периодически проваливаясь в дремоту.
В тот день, когда Димку забирали навсегда, проводить его во двор высыпал чуть ли не весь детский дом в полном составе. Ребята крутились возле машины усыновителей, робко и заискивающе заговаривали с ними, желали Димке удачи на новом месте и брали с него бесконечные обещания не забывать их, а тот лишь лениво кивал, втайне раздуваясь от гордости и осознания собственного величия. Он прекрасно понимал, что сейчас оказаться на его месте мечтают буквально все.
Милка не пошла провожать Ненашева вместе с остальными. Она стояла у окна в спальне девочек, наблюдая за этой суетой, и изо всех сил стискивала зубы, чтобы не разреветься от досады. Пашка подошёл к ней, неслышно встал рядом — плечом к плечу, нашёл её ладонь и крепко сжал тоненькие пальцы.
— Да ладно тебе, — буркнул он успокаивающим тоном. — Свет клином не сошёлся на твоём Ненашеве.
— Я тоже хочу, чтобы меня забрали в семью, — сказала вдруг Милка. — Только не в какую попало, а в богатую. Чтобы у меня были самые крутые вещи, и мобильник, и Барби, и… чтобы я могла в любой момент заказать себе пиццу на дом. Обожаю пиццу! И чтобы мои приёмные мама и папа очень меня любили. По-настоящему любили!
— А я не хочу в семью, — пожав плечами, признался Пашка. Милка не удивилась его заявлению.
— Ты всё ещё свою родную мать помнишь — поэтому. Если тебя усыновят, ты же постоянно будешь сравнивать. А я… я просто хочу попробовать пожить нормальной жизнью. Дома, с родителями. Как все обычные дети, понимаешь?!
Пашка понимал и не понимал одновременно. Сам он был категорически против того, чтобы его усыновили. Не только потому, что помнил маму — с некоторых пор его главным заветным желанием стала учёба в Москве, а кто знает, если бы его забрали в новую семью, согласились бы приёмные родители на Пашкину балетную карьеру?..
Многие пары, желающие усыновить ребёнка, обращали внимание на Пашку — с первого взгляда этот милый золотоволосый мальчуган с ясными голубыми глазищами производил впечатление ангелочка. Но как только очередная семья начинала более серьёзно и подробно интересоваться его персоной, Пашка преподносил себя с такой “прекрасной” стороны, что потенциальные усыновители сами в ужасе отказывались.
Примерно та же история складывалась и с Милкой — с той только разницей, что ей не приходилось никого специально отпугивать. Она и рада была бы попасть в хорошую и добрую семью, да только никто не спешил удочерять девочку со столь сложным и своенравным характером.
А потом ей сказочно, просто неслыханно повезло…