Глава 4

Я покачала головой: ну точно контузия!

— Я недавно читала книгу, — нащупав механизм, раскладывающий диван, я опустила тугую ручку, — там у девушки из-за травмы головы было искажённое видение. Она всё видела безобразным: предметы, картины, лица. И жизнь казалась ей такой же безобразной и бессмысленной. А у тебя, похоже, наоборот.

— Думаешь, я настолько стукнулся головой? — стёр он кровь, что вновь потекла по виску.

— Думаю, надо снять мокрую одежду и обработать рану, — ответила я и пошла на кухню — принести лёд, чтобы положить на его воспалённый лоб.

Понятно, что он чуть не погиб, что по мозгам шарашит адреналин, что он просто самоуверенный засранец, из тех, что чертовски нравятся девчонкам, и знает это, но, оказавшись на кухне, я всё равно улыбнулась.

Придирчиво осмотрела себя в дверце шкафа. Втянула живот. Расправила плечи. Тряхнула волосами и… махнув рукой, высыпала в чистое полотенце целый лоток льда.

— Кровь вроде остановилась, — пока он держал лёд на уже обработанной и заклеенной ране, мокрым полотенцем я стирала с его лица грязь. — И порез небольшой, но ты потерял сознание, опять же тошнота, головная боль. Все признаки сотрясения налицо. Хорошо бы тебя доктору показать.

— Нет, — сказал он не терпящим возражений тоном и болезненно скривился, подтверждая моё предположение о головной боли.

— Я могу привезти врача… — начала я, но он не позволил мне договорить.

— Никаких врачей, — поймал мою руку, положил ладонью на лицо. — Вот, мне уже легче. А так ещё лучше, — подтянул к себе, обнял. Втянул носом запах. — Ты так вкусно пахнешь, Дюймовочка. Как-то это называется… ароматерапия, кажется.

Вот нахал! — мысленно возмутилась я, вдруг почувствовав вполне определённое желание.

И это не желание от него избавиться.

«Ви, держи себя в руках!» — приказала я себе и высвободилась из его объятий.

— Я постелю тебе здесь, — сказала я, доставая из шкафа постельное бельё. — Тебе надо лечь.

— Я же правильно понял, что никакого деда нет? — спросил мой гость, прижимая к себе руку, что тоже явно пострадала. Наверное, растянул или вывихнул плечо.

— Дед умер три года назад, — нехотя призналась я, застелив на мягкий наматрасник свежую простыню и закрепив на углах.

— А сколько в доме комнат? — хотел встать Король, когда я достала одеяло, чтобы мне помочь, но я его остановила.

— Давай без этого бессмысленного героизма. Я справлюсь сама, а тебе лучше посидеть спокойно, — приказала я, начав воевать с пододеяльником. Пододеяльник нехотя, но сдавался. — Комнат три. Эта и ещё две наверху. Бабушка сама спроектировала дом, она была архитектором. — Ей пророчили, что непрактичные в нашем холодном климате панорамные окна не будут держать тепло, что сваи не выдержат и дом элементарно смоет, что от воды всё сгниёт и заплесневеет. Но она никого не стала слушать. И дом стоит больше тридцати лет, и даже книги в шкафах не отсырели.

— А это кто рисовал? — кивнул он на картину над камином.

— Я, — пожала я плечами, коротко глянув на двух, словно кружащих в танце ласточек.

— Нравятся ласточки?

— Они приносят удачу, — снова пожала я плечами. — А ещё они символ верности, семьи и домашнего очага, где всегда тебя ждут.

— Значит, твоя бабушка была архитектором, а твой дед? Путешественником?

— Нет, то есть, не в прямом смысле этого слова, он был учёным, географом. Занимался историей освоения Арктики и Антарктики, ходил в экспедиции, писал книги.

— И в доме есть все удобства?

— Да, дед провёл электричество ещё до начала строительства. Когда получил за заслуги перед отечеством участок в несколько гектаров леса. Тут всё есть. Скважина. Вода горячая, холодная. Дизельный генератор на всякий случай. Кстати, обогреватель, — щёлкнула я выключателем калорифера и передвинула его ближе к дивану.

— А телевизор?

— Вот телевизора нет, — развела руками. — Но есть вайфай. Я здесь периодически живу и работаю удалённо, но сейчас я в отпуске, — говорила я, конечно, много лишнего, но ничего не могла с собой поделать. — Прости, всё время начинаю болтать, когда нервничаю.

— А ты нервничаешь? — удивился Король.

— Не так часто у меня бывают гости, — положила я подушки.

— У тебя здесь и гости бывают?

— Нечасто и в последнее время всё больше неприятные, но бывают. Есть хочешь?

Он отрицательно качнул головой.

— Поняла. Но чай, наверное, не помешает?

— Мне с маракуйей.

— С чем? — обернулась я.

— Да шучу я, шучу, — улыбнулся он. — Наверняка же ты сейчас спросишь: мне какой.

— Не спрошу. Здесь только тот, что пью я. А я пью обычный, чёрный, в пакетиках. Давай снимай с себя всё это, — показала я на его мокрую и грязную одежду. — И забирайся под одеяло.

Я демонстративно отвернулась, пока он раздевался, усердно делая вид, что не хочу знать, что у него под рубашкой с брюками. Есть ли кубики на прессе или мне померещилось? А волосы на лобке тоже блондинистые или темнее? Я где-то читала, что волосы на лобке всегда темнее…

— А кем ты работаешь? — спросил гость, обрывая мой поток сознания, за который впору было покраснеть.

— Бухгалтером, — повернулась я, справедливо решив, что раз диван заскрипел, значит, Его Величество лёг и прикрылся.

Чёрт! Как бы не так. Он сел и не прикрылся.

А король-то голый, мелькнуло в голове.

И да, волосы на лобке определённо были темнее. Намного темнее.

Удивительно, как много успевает выхватить взгляд за секунду. Я поспешно отвернулась, успев оценить и волосатые ноги, и пресс, и то, чего видеть была не должна.

Твою мать! И как теперь это развидеть? Как вообще можно развидеть приличных размеров орган, один вид которого заставил мучительно сжаться низ живота и почувствовать острое желание ощутить его в себе. И это он ещё невозбуждённый.

— Голова закружилась, — ничуть не смутился Его Величество. — Можешь поворачиваться, — великодушно разрешил он.

Я бы не удивилась, если бы чёртов эксгибиционист снова не прикрылся, но он удивил — натянул на себя одеяло.

— Тебе восемнадцать то есть? — спросил он.

— Мне двадцать пять, — смерила я его взглядом.

Терпеть не могу фальшивые комплименты, особенно когда они касаются возраста и роста, особенно фразу «маленькая собачка до старости щенок».

— Я же не нанёс тебе психологическую травму? — улыбнулся он.

— Очень на это надеюсь, — поправила я подушку и, подавив желание положить таявший в полотенце лёд на его пах вместо лба, улыбнулась.

Мой гость тоже улыбнулся. Улыбнулся, как нельзя, просто категорически запрещено улыбаться девушкам: словно ничего в жизни не встречал прекраснее.

Нельзя, потому что девушки от таких улыбок теряют и головы, и сердца, и трусики.

А их, засранцев, интересуют только трусики.