Глава 1.

Первая книга цикла здесь: https://author.today/work/631758

К январю снег перестал быть красивой частью войны. В ноябре он ещё умел казаться чистым, белым и даже в каком-то смысле торжественным, скрывая под собой разбитые колеи, кровь и землю, развороченную снарядами. Теперь же его было слишком много. Он лежал в лесах почти по колено, забивался в сапоги, прилипал к нижним краям маскировочных халатов, набивался в рукавицы и превращал каждый километр в отдельное маленькое сражение с собственными ногами. Дороги давно перестали быть дорогами в том смысле, к которому Александра привыкла в прежней жизни: обозы разбивали их до глинистой каши ещё перед морозами, затем всё это замерзало уродливыми буграми, а новый снег прятал колеи так старательно, будто самой природе было интересно посмотреть, сколько осей сломают на них грузовики. Советские части продолжали двигаться на запад, но победоносное слово «наступление» теперь всё чаще означало несколько часов ожидания возле очередного лесного прохода, пока сапёры вытаскивают из-под снега мины, разведчики ползают вдоль опушки, а сидящий неизвестно где немец решает, хватит ли ему одного выстрела, чтобы задержать колонну ещё на полчаса.

Немцы тоже изменились. Александра заметила это не по новым мундирам, не по оружию и не по каким-то особенным тактическим хитростям, которые можно было бы записать в блокнот и потом торжественно показать Громову. Просто противник всё реже оставлял одного обречённого стрелка в крайнем доме, которому полагалось сделать несколько выстрелов, заставить советскую разведку залечь и затем умереть ради выигранных двадцати минут. Теперь люди отходили группами, прикрывали друг друга и знали, куда именно им следует уйти после короткого боя. В одном лесу обнаруживалась подготовленная лежка, в другом — два заранее заминированных прохода и неглубокая траншея, ведущая к дороге, по которой стрелок уходил уже после первого удачного выстрела. Немец мог уступить деревню, но оставить за ней такой набор неприятностей, что деревня ещё несколько часов продолжала воевать без него. Александре всё чаще вспоминался Вайс. Не потому, что за каждым пнём обязательно сидели лично его люди, а потому, что майор очень хорошо вписывался в эту новую войну: не удерживать там, где удержать невозможно, а заставлять наступающего платить временем, людьми и собственным вниманием за каждый следующий шаг.

Утром их вызвали к Громову ещё до того, как полевая кухня успела раздать кашу. Командный пункт разместился в доме лесника на краю освобождённого посёлка, где единственная большая комната была одновременно штабом, спальней нескольких связистов и складом промокших карт. На печи сушились портянки. Возле стены стояли две винтовки, чей хозяин отсутствовал, а по полу тянулся тонкий телефонный провод, вокруг которого все уже научились переступать так естественно, словно он рос здесь вместе с половицами. Громов сидел за столом, а не стоял возле карты, и это обстоятельство Александра отметила с некоторым удовлетворением. Его нога за прошедшие недели заметно восстановилась: хромота осталась, особенно после длинных переходов, но теперь капитан мог добраться до передового пункта без того выражения лица, с которым человек убеждает весь окружающий мир не замечать, как ему больно.

— Есть участок в четырёх километрах западнее, — сказал Громов, дождавшись, когда Александра, Надя и Колесов подойдут к столу. Перед ним лежала карта, на которой лес выглядел смешно простым: зелёные пятна, тонкая линия дороги и ручей, нарисованный голубой змейкой, хотя в реальности вся эта местность представляла собой бесконечное множество оврагов, перелесков, поваленных деревьев и заснеженных ям. — Вчера вечером туда дошла передовая разведка. Немцы ушли с основной дороги, но ночью дважды обстреляли сапёров, которые пытались проверить южный проход. Один легко ранен. Второй огонь был уже с другого направления. Сейчас участок держат, но двигать туда роту до проверки не хотят.

Колесов наклонился к карте и провёл пальцем вдоль дороги. За время, прошедшее после Вязовки, сержант почти не изменился: всё тот же жилистый мужчина с лицом человека, который слишком давно привык спать там, где удалось упасть. Только рукавицы стали новыми, да на левом рукаве появилась аккуратная заплата. — Здесь старый карьер, — сказал он, показывая на небольшое углубление южнее дороги. — Если снег его не забил, по дну можно пройти к западной опушке. А севернее болото, зимой оно, конечно, встало, но лёд под снегом чёрт знает какой. В прошлом году мужик там лошадь утопил в декабре.

— Значит, карьер, — сказала Надя и сразу же, как будто заметив, что слишком быстро решила, добавила: — Если немцы не решили то же самое за нас.

Александра посмотрела на девушку. Раньше Надя после такой поправки непременно скосила бы глаза, проверяя реакцию наставницы. Теперь просто продолжала изучать карту. За две недели после переправы в ней не появилось ничего внешне героического. Не выросла в плечах, не научилась смотреть на людей тем суровым взглядом, которым в плохих фильмах двадцатилетние девушки изображают ветеранов нескольких войн. Она просто перестала всё время ждать подтверждения. Александра заметила эту перемену несколько дней назад и, к собственному неудовольствию, испытала не только гордость, но и лёгкое раздражение. Ученица, которая начинает обходиться без постоянной проверки, доставляет наставнику меньше хлопот и одновременно лишает его приятного ощущения собственной незаменимости.

Громов постучал карандашом по карте. — Ваша задача — определить, кто держит участок и откуда. Не лезть в западный лес, не преследовать отходящих дальше этого рубежа. Нам нужно открыть проход для сапёров и понять, нет ли там подготовленной задерживающей группы. Ветрова и Крылова работают вместе, Колесов берёт Митрохина, Терехова и двух человек из разведки. Связь через посыльного. Если обнаружите что-то похожее на работу Вайса, не превращайте обычную задачу в личную охоту.

Александра сняла рукавицу и потёрла ладонью место на предплечье, где в декабре остался шрам. Рана почти перестала напоминать о себе, но на морозе пальцы иногда начинали неметь быстрее, чем на здоровой руке. — Ты говоришь это так, словно я каждое утро просыпаюсь с мыслью найти немецкого майора и испортить ему настроение, — сказала она, после чего взглянула на Громова. — Впрочем, звучит неплохо.

— Я как раз опасаюсь, что тебе тоже понравилось звучание, — ответил капитан. Он перевёл взгляд на Надю и добавил уже серьёзнее: — Позицию пары выбираете вместе. Если мнения расходятся, окончательное слово по наблюдательной части у Крыловой. По выстрелу — у Ветровой.

— Привыкает, — заметила Надя, убирая блокнот во внутренний карман.

— Кто? — спросил Колесов.

— Александра.

— Не обольщайся, — сказала она. — Я просто научилась молчать перед тем, как сказать, что ты неправа.

Громов усмехнулся и выпрямился на стуле. — Вот и проверим. Ещё одно: вчера у северной опушки видели человека с биноклем. Не стрелял. Показался на несколько секунд и ушёл. Может быть обычный наблюдатель, может быть приманка, поэтому не гонитесь за первой удобной целью.

Последняя фраза была совершенно лишней. Александра и сама понимала, насколько дорогой может оказаться удобная цель после декабря. Вайс отучил её от нескольких приятных привычек, среди которых первое место занимало желание немедленно наградить пулей человека, который по собственной глупости слишком хорошо показался в оптике. Правда, немецкий майор не сумел отучить её от удовольствия, возникавшего при виде такой цели. Это ощущение лишь стало сопровождаться неприятным вопросом: почему он позволил мне его увидеть?

Они вышли через полчаса. Мороз был не сильнее пятнадцати градусов, но после нескольких более тёплых дней холод ощущался особенно злым. Снег под ногами скрипел, ветви сосен белели от инея, а небо висело низко и серо, обещая новый снегопад к вечеру. Колесов двигался первым. За ним шёл Терехов, потом Митрохин, а Александра с Надей держались чуть правее основной тропы, периодически останавливаясь и проверяя боковые сектора. Двое остальных разведчиков замыкали группу.

Лес встретил их привычной тишиной. Тишина эта не была настоящей: где-то далеко работала артиллерия, время от времени глухо отдаваясь по замёрзшей земле, стучал по коре дятел, сверху с ветвей осыпался снег. Но человек быстро привыкает отделять естественный шум от того, что способно убить. Александра слышала хруст собственных шагов, дыхание Нади, редкое звяканье металлической пряжки на вещмешке Митрохина и каждый раз мысленно проклинала эту пряжку, хотя уже дважды говорила владельцу обмотать её тканью. Митрохин обещал. Очевидно, обещание относилось к тому прекрасному будущему, в котором на фронте внезапно появится свободное время для борьбы с мелкими неудобствами.

У первого поворота Колесов поднял руку. Все остановились почти одновременно. Он присел у края тропы и пальцем показал на снег. Сначала Александра увидела только несколько грязных пятен, потом различила отпечаток немецкого сапога. След был старый, края уже начали осыпаться, но снег после него не выпадал.

— Вчерашний, — шепнул Терехов.

Колесов покачал головой. — Ночью мороз прихватил. Может, вечерний. Один прошёл туда, потом вернулся. Не группа.

Надя присела рядом, не касаясь следа. — Наблюдатель?

— Или нужду справлял, — ответил сержант. — Немцы тоже люди, хотя иногда очень стараются это скрывать.

Они пошли дальше.

Карьер обнаружился почти в том месте, где его обещала карта, но оказался меньше и глубже. Это была старая песчаная выработка, давно заросшая соснами. Восточный край полого спускался вниз, западный представлял собой неровную стену высотой метра три. Снег на дне лежал почти нетронутым, если не считать нескольких звериных следов. Для большой группы проход действительно выглядел удобным: ниже уровня окружающего леса, прикрыт деревьями, выводит почти к самой дороге.

Александра посмотрела на Надю.

Девушка подняла бинокль.

— Слишком хорошо, — сказала она.

— Почему?

— Потому что я сразу хочу туда.

— Это ещё не доказательство.

— Вчерашняя я бы сказала, что доказательство.

— Вчерашняя ты два дня назад обвинила меня в том, что я считаю все хорошие места немецкими ловушками.

— Я развиваюсь.

Александра усмехнулась. — Страшными темпами.

Колесов, находившийся впереди, махнул им к небольшой возвышенности. С неё открывалась часть западного леса и дорога. Сержант оставил двоих людей ниже и поднялся вместе с парой.

— Вон там вчера сапёра зацепило, — сказал он и указал на разбитый край дороги. В снегу темнела небольшая воронка, рядом валялась перевёрнутая лопата, которую никто не стал забирать. — Стреляли сначала отсюда, примерно из-за тех сосен. Второй раз правее. Ночью не полезли.

Александра легла за низким корнем и достала бинокль. Западная сторона выглядела почти пустой. Небольшая поляна, край леса, несколько поваленных деревьев, дальше дорога уходила за изгиб. На самой опушке стояла сосна с раздвоенным стволом, справа от неё торчал корень вывороченного дерева. Между стволами виднелся тёмный промежуток, вполне пригодный для стрелка.

— До раздвоенной сосны четыреста семьдесят, — сказала Надя.

Александра не стала проверять дальномером, которого у неё, разумеется, не существовало, и не стала мысленно пересчитывать шаги по карте. Просто кивнула. — Похоже.

Это короткое «похоже» всё ещё давалось с небольшим внутренним усилием. Раньше она почти обязательно уточнила бы: четыреста шестьдесят, четыреста восемьдесят, угол такой-то. Теперь понимала, что разница в десять метров на данном этапе ничего не меняет. Надя смотрела, оценивала, ошибалась иногда и исправлялась — именно так формируется навык. Если каждую её цифру немедленно перепроверять вслух, получится не напарница, а говорящий прибор с человеческим лицом.

Прошло около двадцати минут.

Никто не стрелял.

Колесов отправил Терехова немного севернее, чтобы проверить край дороги. Тот прошёл метров сорок, лёг за валежником и поднял руку, показывая чистый сектор.

Надя вдруг коснулась рукава Александры.

— Раздвоенная сосна.

Александра подняла бинокль.

Сначала ничего.

Потом тёмное пятно появилось слева от ствола. Очень маленькое. Край шапки или каски. Пятно исчезло, затем снова появилось чуть выше. Человек находился за сосной и явно смотрел на восток.

— Вижу.

Надя продолжила:

— Оптика.

Коротко блеснуло стекло.

Слишком коротко для случайного солнечного зайчика — солнца вообще почти не было.

— Наблюдатель, — сказала Александра.

— Могу ошибаться.

— Нет. Винтовки не вижу.

Человек показал половину лица.

Не полностью, только висок, глаз и край бинокля.

И задержался.

Три секунды.

Четыре.

Пять.

Для наблюдателя, который знает о советском снайпере в районе, это было непозволительно долго.

Александра медленно сняла винтовку с плеча и положила на корень.

Прицел нашёл сосну.

Человек снова показался.

Расстояние хорошее.

Ветра почти нет.

Ствол прикрывает часть груди, но голова появляется достаточно.

Можно стрелять.

Палец лёг на спуск.

И остановился.

Надя, не отрываясь от бинокля, спросила:

— Почему не стреляешь?

— Потому что он слишком хочет.

— Чтобы ты промахнулась?

— Чтобы я выстрелила.

Немец снова появился.

Теперь уже плечо.

Александра почувствовала знакомую профессиональную злость. Человек буквально предлагал себя в прицел, а она должна была лежать и рассуждать, почему подарок пахнет подозрительно. Такие моменты раздражали почти физически. В тире цель не строила планов. Бумажный круг не ставил за спиной второго стрелка и не отсчитывал секунды до выстрела. Война в этом смысле была отвратительно нечестной: даже идеальная цель могла оказаться не добычей, а вопросом.

— Если он приманка, где тот, кому нужен твой выстрел? — спросила Надя.

Александра медленно повела прицелом вправо.

— Или второй стрелок ждёт вспышку. Или наблюдают время. Или хотят заставить нас сменить позицию.

— Или он просто идиот.

— Самый опасный вариант. С идиотами невозможно строить модель.

Надя тихо фыркнула, но сразу снова сосредоточилась.

Человек у сосны исчез.

Прошло несколько минут.

Терехов начал смещаться севернее.

И тогда немецкий выстрел ударил совсем не от сосны.

Пуля пришла слева, с более дальней позиции, и попала в дерево перед Тереховым на высоте груди. Щепа брызнула ему в лицо. Разведчик мгновенно упал, откатился за ствол. Второй выстрел пробил снег в том месте, где секунду назад находилось колено.

— Это уже не наблюдатель, — сказал Колесов.

Александра нашла направление.

Стреляли от края маленькой ложбины, примерно в шестистах метрах. Там лежало несколько брёвен, оставшихся от старой рубки. Хорошая стрелковая позиция: тёмный фон, подход сзади, возможность уйти по низине.

— Обычный арьергард, — сказала она. — По Терехову бьёт на поражение.

Третий выстрел ударил по стволу ниже.

Терехов прижался к земле.

— Можешь снять? — спросил Колесов.

— Не вижу.

— Тогда заставь пригнуться. Мне людей вернуть надо.

Александра перевела винтовку к брёвнам. Через оптику виднелась только тёмная щель. Если стрелять наугад, вероятность попадания ничтожна, зато противник поймёт, что его нашли. Сейчас это как раз требовалось.

Она выстрелила.

Пуля ударила в верхнее бревно, выбив чёрную кору.

Немец замолчал.

Терехов быстро отполз назад.

Колесов поднял ладонь и дал знак основной группе смещаться в сторону карьера.

И почти сразу Александра поняла, что что-то изменилось.

Не увидела.

Почувствовала по тишине.

Немец у брёвен должен был снова стрелять. Его задачей было задерживать людей, а не уважительно позволять им менять позицию после одного ответного выстрела. Вместо этого молчал и он, и наблюдатель у раздвоенной сосны.

— Странно, — сказала Надя.

— Да.

Колесов посмотрел через плечо. — Что?

Александра не успела ответить.

Справа раздался хлопок.

Не винтовка.

Что-то небольшое упало в снег возле края возвышенности и почти сразу выбросило густой серый дым.

— Дым! — крикнул Митрохин снизу.

Вторая граната легла дальше, ближе к дороге.

Дым быстро пополз между деревьями, закрывая западный сектор.

Александра схватила винтовку.

— Уходим ниже!

Они с Надей скатились за корни. Колесов уже махал людям к карьеру.

Слева снова заработал немецкий стрелок.

Теперь без всякой осторожности.

Одна пуля ударила возле Митрохина, вторая прошла по верхнему краю насыпи. Это был прежний арьергард. Он продолжал делать именно то, что должен был: убивать тех, кто оказался в секторе.

Справа поведение отличалось.

Оттуда появились короткие автоматные очереди, но пули били по деревьям выше людей и в землю перед краем возвышенности. Одна очередь прошла по стволу сосны, за которым только что находилась Александра. Если стрелок видел дерево, то вполне мог опустить оружие на полметра и прошить её укрытие ниже. Не сделал.

— Плохой стрелок? — выкрикнула Надя.

— Или хороший с другой задачей!

Они начали спускаться.

Дым закрывал запад.

Север держал стрелок.

Южнее оставался карьер.

Именно туда инстинктивно хотелось уйти: глубокая выработка, прикрытие, путь назад.

Александра сделала два шага и остановилась.

— Колесов!

Сержант уже находился у края карьера.

— Что?

— Не вниз!

Он повернулся.

В этот момент автоматная очередь прошла по снегу позади Александры и снова почему-то не задела её. Пули легли цепочкой поперёк пути назад, словно рисовали линию: туда нельзя.

Карьер оставался открыт.

— Они гонят! — крикнула она.

Колесов прижался к стволу. — Куда?

— В карьер!

Надя уже лежала на животе, выглядывая вдоль края.

— Нет, — сказала она.

Александра повернулась.

— Что?

— Не в карьер.

— Я только что сказала.

— Нет, не поэтому.

Девушка показала чуть южнее.

Через дым почти ничего не было видно, но ниже карьера, на его западном выходе, между соснами на секунду мелькнул человек. Потом второй. Оба находились странно далеко от хорошей стрелковой позиции. Первый стоял за толстым стволом, второй ниже, у камней. Если их задача заключалась в том, чтобы обстреливать восточную сторону, они выбрали ужасные места: обзор закрывали склон и деревья.

Зато если кто-то спустится по карьеру и выйдет с западной стороны, люди окажутся почти прямо перед ними.

— Они не стреляют, — сказала Надя.

Александра подняла бинокль.

Один немец держал автомат.

Второй — винтовку или карабин.

Они действительно не стреляли.

Ждали.

Александра почувствовала, как внутри что-то неприятно похолодело.

— Их позиция не для огня отсюда.

— Вот.

— Они встречают выход.

Надя кивнула.

Колесов подполз ближе.

— Что видите?

Александра быстро объяснила.

Сержант выругался.

— Тогда север?

— Слева стрелок. Справа автоматчики. Северный путь режут.

— Восток?

— Мы оттуда пришли. Они уже закрывают дымом и огнём.

— Значит, южная чаща.

Он сказал это без энтузиазма.

Южнее действительно существовал путь, но назвать его путём можно было только из уважения к русскому языку. Там рос молодой сосняк, густой настолько, что между отдельными деревцами едва проходил человек. Под снегом лежал валежник. Карта не показывала ничего, потому что для карты это был просто лес.

— Там мы будем идти как стадо кабанов, — сказал Митрохин, подползая к ним.

— Зато стадо живых кабанов, — ответила Александра.

Надя посмотрела на неё.

— Я выбираю юг.

Фраза прозвучала спокойно.

Александра почти автоматически начала оценивать. Плохой обзор. Невозможность быстро развернуть винтовку. Глубокий снег. Если там ещё одна немецкая группа, они попадут под неё почти вплотную. Карьер объективно удобнее.

Но в конце карьера ждут люди.

Это было не предположение.

Надя увидела.

— Идём югом, — сказала Александра.

Колесов махнул группе.

Они начали отход.

Первые двадцать метров оказались хуже ожидаемого. Молодые сосны били ветвями по лицу, цеплялись за винтовку, снег проваливался до колена. Двигаться строем было невозможно. Колесов пропустил Терехова вперёд, потому что тот был легче остальных и меньше проваливался. Александра шла за Надей, держа оружие почти вертикально, чтобы ствол не цеплялся за ветки.

Сзади продолжалась стрельба.

Но теперь немецкие автоматчики поняли, что советская группа не идёт в оставленный коридор.

Очереди изменились.

Пули начали бить ниже.

Одна срезала ветку прямо возле головы Нади. Вторая прошла сквозь две молодые сосны и ушла в снег.

— Теперь убивают, — сказала девушка.

— Потому что план не работает.

— Очень приятно.

Слева хлопнула винтовка.

Терехов впереди вскрикнул и упал.

Александра бросилась к нему.

— Куда?

— Плечо.

Пуля прошла по касательной, разорвав халат и кожу. Кровь сразу пропитала ткань, но рука двигалась.

— Можешь идти?

— Да.

Колесов уже оказался рядом.

— Митрохин, забирай его. Остальные дальше.

Терехов попытался возразить. — Я сам.

— Потом героем будешь.

Митрохин подхватил его под здоровую руку.

Александра выглянула назад.

Дым редел.

На краю карьера показался немец.

Тот самый автоматчик, который ждал у западного выхода, теперь двигался вдоль склона, пытаясь перерезать южный путь. За ним шёл второй.

— Двое смещаются, — сказала Александра.

Надя быстро оценила расстояние.

— Триста двадцать.

— Примерно.

Первый немец показался между деревьями.

Теперь можно было стрелять.

Александра легла почти прямо в снег, используя ствол молодой сосны как упор.

Прицел поймал грудь.

Выстрел.

Немец резко развернулся и упал боком в снег.

Второй спрятался.

— Есть, — сказала Надя.

— Видела.

— Привыкаю сообщать.

— Продолжай.

Колесов остановился впереди и посмотрел назад. — Один?

— Один лёг. Второй живой.

— Хорошо. Двигайтесь, я попробую обойти правее.

— Не один.

— Я с двумя.

Он забрал Митрохина после того, как Терехова передали другому разведчику, и ушёл в сторону.

Александра хотела возразить.

Не стала.

Колесов руководил своим сектором.

Второй немец больше не показывался.

Группа продолжала уходить через чащу. Через несколько минут лес начал редеть, впереди показалась глубокая заснеженная канава. За ней можно было выйти к восточной дороге и вернуться к своим, не проходя через карьер.

Надя первой спустилась вниз.

Александра остановилась наверху и посмотрела назад.

Слишком тихо.

— Что?

— Второй не идёт.

— Может, ушёл.

— Может.

Вдалеке раздалась короткая автоматная очередь.

Не по ним.

Правее.

Затем ещё одна.

Немец закричал.

Русский голос ответил:

— Бросай! Бросай автомат, сука!

Колесов.

Александра повернулась.

— Поймал.

Они вернулись назад не сразу. Сначала вывели Терехова к дороге, где его принял санитар. Потом Александра с Надей снова двинулись вдоль канавы к месту боя, на этот раз осторожно, не зная, остались ли ещё немцы.

Колесов ждал возле поваленной сосны.

Один немец лежал мёртвым в снегу. Пуля Александры вошла в грудь чуть выше кармана и вышла через спину. Второй сидел у дерева, прижав правую руку к животу. Рядом лежал автомат. Митрохин держал его на мушке.

Раненый был молод, может быть, лет двадцати трёх. На голове шерстяная шапка под капюшоном белого халата, лицо серое от боли и холода. Кровь проступала сквозь пальцы, но рана, судя по всему, не была смертельной. Колесов успел ударить его прикладом по руке, когда немец попытался поднять автомат, потом Митрохин прострелил бок.

— Ещё двое ушли, — сказал сержант. — Были дальше у карьера. Когда вы свернули, начали отступать к западу. Этого решили забрать с собой, но он не успел.

Александра присела возле пленного.

Немец посмотрел на неё.

Сначала на лицо.

Потом на волосы, выбившиеся из-под белого капюшона.

И выражение его изменилось.

Не просто узнал женщину.

Испугался.

Александра заметила.

Надя тоже.

— Видел меня раньше? — спросила Александра по-русски.

Немец не понял слов, но по тону понял вопрос и отвернулся.

Колесов присел рядом.

— Интересно.

— Очень, — сказала Надя.

Александра провела ладонью по капюшону, убирая рыжую прядь внутрь.

Пленный снова посмотрел.

И снова отвёл взгляд.

— Знает описание, — сказала она.

— Возможно, — ответил Колесов. — Савельев порадуется.

— Он редко радуется.

— Внутренне.

Немца перевязали и повели назад. По дороге Александра несколько раз замечала странное ощущение между лопатками, хотя стрельба давно прекратилась. Не обычный страх снайперской пули. К нему она привыкла настолько, насколько вообще можно привыкнуть к мысли, что где-то в лесу существует человек, способный одним движением пальца закончить твою жизнь. Сейчас было иначе.

Пленный узнал её.

И не попытался стрелять, когда ещё мог.

Люди у карьера сидели именно там, где можно встретить выходящего человека почти вплотную.

Дым.

Огонь по укрытиям.

Оставленный проход.

Всё складывалось в неприятную картину, но пока Александра не хотела произносить вывод вслух. Один бой слишком легко объяснить тем, что тебе уже хочется увидеть. Вайс научил и этому.

На командный пункт они вернулись ближе к обеду. Терехова отправили на перевязочный пункт. Рана оказалась поверхностной, пуля лишь срезала часть мышцы плеча, поэтому через несколько дней он, вероятно, снова будет ругаться на снег вместе со всеми. Немецкого пленного передали Савельеву.

Громов выслушал доклад в том же доме лесника.

На этот раз капитан стоял возле стола.

— Значит, один обычный стрелок бил по группе на поражение, — сказал он, отмечая на карте место брёвен. — Здесь наблюдатель. Здесь дым. Здесь люди у выхода из карьера.

— Да, — ответила Надя.

— Кто заметил положение группы у карьера?

— Крылова, — сказала Александра.

Громов посмотрел на девушку.

— Почему решили, что они ждут выход, а не держат восточную сторону?

Надя объяснила. Низкая позиция. Плохой сектор на советскую группу. Отсутствие огня при хорошем положении для отхода. Прекрасная возможность встретить человека, который пройдёт по дну карьера.

Громов слушал без уточняющих вопросов.

Когда Надя закончила, капитан кивнул.

— Правильно.

Она не улыбнулась.

Только записала что-то в блокнот.

Александра заметила это и испытала ещё одно неприятное доказательство того, что девочка выросла: раньше одно «правильно» от Громова обеспечило бы ей хорошее настроение минимум до вечера.

— А наблюдатель? — спросил капитан.

— Не тронули, — сказала Александра. — Он показывался слишком хорошо. После нашего отхода исчез.

— Мог передавать направление.

— Скорее всего.

— Видели связь?

— Нет.

— Значит, пока не утверждаем.

Александра кивнула.

Именно так теперь работала вся их странная маленькая школа Вайса: не превращать хорошее предположение в факт только потому, что оно красиво объясняет события.

Савельев появился через час.

Вместе с ним пришёл переводчик, молодой лейтенант с сильным украинским выговором, которого Александра раньше видела несколько раз возле штаба. Раненого немца разместили в соседней комнате на широкой лавке. Фельдшер уже обработал рану и наложил повязку. Пленный лежал под старым одеялом, бледный и злой.

— Имя — Эмиль Крюгер, — сказал Савельев, закрывая дверь. — Рядовой. Полк пока уточняем. Его отделение вчера вечером временно придали группе, которая должна была действовать в лесу. Никакого майора Вайса он лично не видел.

Александра прислонилась к стене.

— Но меня знает.

— Описание знает.

— Что именно?

Савельев посмотрел на переводчика.

Тот раскрыл блокнот.

— Рыжая женщина, советская снайперская винтовка с оптикой, часто работает с молодой женщиной-наблюдателем. Белый маскировочный халат, понятно, ничего не значит. Им сказали обращать внимание на волосы и винтовку.

Надя нахмурилась.

— Очень удобно. Рыжих с оптикой у нас здесь много.

— Достаточно, чтобы описание работало, — ответил Савельев.

Громов вошёл следом и закрыл дверь.

— Что за приказ?

Савельев некоторое время молчал, словно хотел сформулировать максимально точно.

— Перед выходом унтер-офицер отдельно предупредил отделение: если обнаружат эту женщину и появится возможность захватить без срыва основной задачи, брать живой.

Александра почувствовала, как пальцы сами сжались на ремне.

— Живой.

— Да.

— Не стрелять?

— Не совсем.

Савельев посмотрел на неё.

— Это важно. Не начинайте думать, что теперь немецкая армия обязана вас беречь. Крюгер говорит прямо: если цель угрожает отходу, ведёт огонь или захват невозможен, уничтожать разрешено. При благоприятной ситуации — не бить в голову и грудь, попытаться отсечь, оглушить или взять в ближнем бою.

Громов нахмурился.

— Только их отделению?

— Он знает только своё. Судя по всему, приказ получила небольшая группа, к которой их временно придали. Обычный стрелок у брёвен о нём, скорее всего, вообще ничего не знал. Он пытался убить Терехова и остальных нормальным способом.

— Поэтому огонь отличался, — сказала Надя.

Савельев посмотрел на неё.

— Возможно. Люди у карьера работали иначе, потому что у них была другая задача. Но не делайте из этого абсолютного правила. Человек может промахнуться. Может стрелять плохо. Может не видеть цель. Если вы решите, что каждый немец, который не попал с первого раза, хочет вас пленить, долго не проживёте.

Александра усмехнулась.

— У вас удивительный дар делать хорошие новости хуже.

— Плохие новости я тоже умею.

— Не сомневаюсь.

Громов спросил:

— Зачем брать?

Савельев повернулся к пленному, хотя тот не понимал их разговор.

— Крюгер не знает. Ему сказали только, что цель ценна для допроса.

— Имя Вайса звучало?

Переводчик ответил:

— Нет. Он слышал только, что распоряжение пришло от офицера разведки. Майор или капитан — сам не уверен. Перед выходом описание зачитывал унтер.

Александра посмотрела на Крюгера.

Тот лежал, закрыв глаза.

— Он видел карточку?

— Нет.

— Фотографию?

— Нет. Словесное описание.

— Значит, Вайс или кто-то другой распределяет его дальше.

Савельев кивнул.

— Вероятно.

— И что они хотят спросить?

— А вот этого рядовой не знает.

Александра почувствовала, что раздражение понемногу уступает другому ощущению.

Страху.

Он пришёл не резко.

Без дрожи, без холодного пота, без желания немедленно уйти из комнаты. Просто мысль медленно обрела форму: где-то по другую сторону фронта существует человек, который хочет не увидеть её в прицеле, не проверить очередную профессиональную реакцию и даже не заставить сделать предсказуемый выбор. Он хочет посадить её напротив себя.

Живую.

Связанную.

Без винтовки.

И задавать вопросы.

В обычной угрозе смерти имелось странное, почти успокаивающее отсутствие будущего. Пуля либо попадёт, либо нет. Если попадёт правильно — всё закончится раньше, чем успеешь придумать достойную последнюю фразу. Плен означал продолжение.

Разговоры.

Допрос.

Боль.

И главное — вопросы, на которые Александра сама не знала ответа.

— Он понял, — сказала она.

Громов повернулся.

— Кто?

— Вайс.

— Что именно?

— Что стрелковая часть больше не главная.

Савельев ничего не сказал.

Александра продолжила:

— В «Белой охоте» он пытался понять, кто меня учил. Потом получил довоенные сведения Лидии. Увидел, что никакой тайной школы нет. Теперь ему мало наблюдать.

— Вы пока предполагаете, что приказ его, — заметил Савельев.

— Ты сам в это не веришь.

— Я верю в отсутствие доказательств до появления доказательств.

— Очень удобная религия.

— Работает лучше некоторых.

Надя посмотрела на Александру.

— Ты боишься?

Вопрос прозвучал неожиданно.

Громов чуть повернул голову, но не вмешался.

Александра могла отшутиться.

Почти сделала это.

Потом посмотрела на пленного.

— Да.

Надя явно не ожидала прямого ответа.

— Смерти меньше?

Александра подумала.

— Смерть хотя бы не задаёт вопросов.

Савельев закрыл блокнот.

— Вот поэтому перестаньте относиться к этому приказу как к защите. Он делает вас уязвимее, а не безопаснее. Обычный немец по-прежнему может убить. Специальная группа постарается сначала отрезать отход и подойти ближе. Вам теперь придётся распознавать намерение уже в бою, когда времени на размышления мало.

Громов опёрся ладонями о стол.

— Значит, меняем порядок выхода.

— Незначительно, — сказал Савельев. — Если полностью перестроимся после первого подтверждённого случая, сами сообщим противнику, насколько нас напугали.

Александра подняла бровь.

— А вы умеете быть неприятным сразу для всех.

— Это должность.

К вечеру участок окончательно проверили. Колесов вернулся туда с другой группой и обнаружил оставленную позицию наблюдателя у раздвоенной сосны. Никакой винтовки там действительно не использовали. За стволом лежал снег, примятый коленями, следы бинокля на коре и короткая дорожка к западной траншее. У выхода из карьера нашли ещё две неглубокие лежки и следы четырёх человек. Двое, которых видели Александра с Надей, были только передней частью группы.

Они действительно ждали тех, кто выйдет по дну.

Не обязательно именно Александру.

Но описание пленного делало такой вариант наиболее вероятным.

Сапёры проверили карьер и нашли две мины ближе к западной стороне. Не там, где они могли убить всю группу, а дальше, на боковом проходе, словно должны были закрыть человеку дополнительный путь после выхода. Александре эта деталь понравилась меньше всего.

Громов собрал их после ужина.

Теперь в комнате стало теплее. Кто-то наконец убрал сушившиеся портянки с печи, поэтому запах тоже улучшился, хотя не настолько, чтобы помещение можно было назвать приятным. За столом сидели Александра, Надя, Колесов и ещё двое разведчиков. Савельев стоял возле окна.

Громов разложил перед ними несколько кусочков дерева и небольшой камень.

— После сегодняшнего случая вводим для разведывательных пар аварийные отметки, — сказал он. — Не секретную азбуку. Не сообщения. Только признаки движения на случай разделения или принудительного отхода. Чем сложнее код, тем выше вероятность, что человек забудет его именно тогда, когда понадобится.

Александра посмотрела на камень.

— Мы собираемся побеждать немецкую разведку галькой?

— Иногда полезно начинать с того, что не требует батареи, — ответил Громов.

Она едва не рассмеялась.

Слово «батарея» в его устах прозвучало совершенно обычно, но в голове Александры немедленно возник телефон из прежней жизни, который она оставляла ночью заряжаться возле кровати. В мире 1942 года батарея означала совсем другое, и это случайное совпадение заставило на секунду почувствовать такую острую тоску, что она почти перестала слышать продолжение.

Надя толкнула её локтем.

— Ты где?

— Здесь.

— Врёшь.

— Потом.

Громов показал первый знак.

Три короткие царапины на коре, расположенные почти рядом. Они означают: «двигалась принудительно или под наблюдением; ищи направление следующего знака». Не потому, что сама форма волшебным образом несёт этот смысл, а потому, что они так договорились.

Второй знак — ветка, сломанная не полностью и загнутая в сторону движения. Значение простое: «ушла туда; могла не иметь возможности выбирать маршрут».

Третий — небольшой камень, перевёрнутый светлой стороной вверх на тёмной земле или снегу рядом с естественным укрытием. Он означает: «ищи следующий след, прежний маршрут изменён».

Колесов посмотрел на набор.

— На снегу камень нормально. В лесу зимой тоже. А летом?

— Летом придумаем летнее, если доживём, — сказал Громов.

Никто не засмеялся громко, но несколько человек улыбнулись.

Александра взяла камень.

— Слишком просто.

— Именно поэтому запомните, — ответил капитан.

— Немец тоже увидит.

Надя пожала плечами.

— И что?

Александра посмотрела.

— В смысле?

— Ну увидит он три царапины. Что дальше? Откуда ему знать, что они наши?

— Может понять по повторению.

— Если мы будем украшать ими каждый второй ствол, конечно.

Александра повертела камень.

— Хороший разведчик заметит неестественную деталь.

— Нам же не нужно обмануть весь немецкий штаб, — сказала Надя. Она взяла ветку и надломила её, показывая, как сделала бы знак. — Мне нужно понять, что это оставила ты. Или тебе — что оставила я.

Фраза оказалась настолько простой, что спор сразу потерял смысл.

Громов посмотрел на Александру.

— Есть возражения?

— Есть.

— Технические?

— Нет.

— Тогда Крылова опять победила.

— Она однажды испортится от такой жизни.

Надя положила ветку перед собой.

— Уже.

Колесов взял нож и показал, как лучше делать царапины: не слишком глубоко, чтобы свежая белая древесина не бросалась в глаза с десяти метров, но достаточно заметно для человека, который знает, что ищет. Несколько минут они практиковались прямо на полене возле печи. Сцена выглядела почти смешно: взрослые вооружённые люди сидят в промёрзшем доме посреди войны и учатся правильно царапать кору.

Однако Александра понимала смысл.

В лесу связь умирает быстрее людей.

Посыльного могут убить.

Провод оборвётся.

Рацию им никто не выдаст.

Голос не докричится через километры.

Иногда всё, что остаётся человеку, — маленькая царапина на дереве.

Она сделала три короткие линии ножом.

Надя посмотрела.

— Слишком ровно.

— Что?

— Ты как на линейке.

— Привычка.

— Немец заметит.

Александра нахмурилась.

Девушка взяла нож и сделала три царапины неровно, одна чуть выше другой.

— Вот так.

— Некрасиво.

— Мы не конкурс каллиграфии выигрываем.

Колесов хмыкнул.

— Правильно. Ветрова, тебе бы только следы оставлять художественные.

— Я учительница.

Слово сорвалось само.

Все на секунду замолчали.

Не потому, что фраза была странной. Для них Лидия Ветрова действительно была учительницей до войны.

Но Александра услышала в собственном голосе чужую жизнь.

Школу.

Мел.

Анну.

Синий шарф.

Она отвернулась к печи.

Надя не стала ничего спрашивать.

Громов тоже.

Только Савельев, стоявший у окна, посмотрел внимательнее.

Когда остальные разошлись, он попросил Александру задержаться.

Надя уже надевала шапку, но остановилась.

— Я тоже?

Савельев подумал.

— Да. Раз уж приказ касается пары.

Громов остался за столом.

Колесов ушёл проверять посты.

Комната стала почти пустой.

Савельев достал из кармана сложенный лист.

— Переводчик ещё раз поговорил с Крюгером. Раненый вспомнил одну деталь.

Александра вздохнула.

— У вас всегда одна деталь после того, как все уже собрались спать.

— Люди редко вспоминают всё по расписанию.

— Что?

Савельев развернул лист.

— Перед выходом унтер-офицер объяснял, почему именно эту женщину желательно взять живой. Никаких подробностей не было. Только сказал, что сведения о ней должны быть получены непосредственно от неё.

Надя нахмурилась.

— Что значит непосредственно?

— Чтобы ответы дала сама Ветрова, а не люди, которые её знают.

Александра почувствовала, как тот прежний холод снова появился внутри.

Громов спросил:

— Дословно?

— Перевод приблизительный. Немецкая формулировка обычная: цель представляет разведывательный интерес, предпочтителен живой захват для непосредственного допроса. Но с учётом всего, что мы знаем о Вайсе, смысл становится неприятнее.

— Мы всё ещё не знаем, что приказ его, — сказала Александра.

Савельев сложил лист.

— Нет.

— Но думаешь, что его.

— Да.

В комнате потрескивали дрова.

За стеной кто-то прошёл по коридору.

Александра вдруг отчётливо представила противоположную сцену: немецкий стол, лампа, переводчик, Вайс напротив. Без винтовки между ними. Без шестисот метров снега. Без возможности отвернуться и уйти по канаве.

Вайс задаёт вопрос.

«Где вы учились?»

Она отвечает.

Он достаёт довоенную карточку Лидии.

Следующий вопрос.

«Почему вы не помните школу?»

Следующий.

«Что произошло семнадцатого ноября?»

А потом тот вопрос, на который не существует разумного ответа.

«Кто вы?»

Александра сжала пальцы.

Громов заметил.

— Александра.

Она посмотрела на него.

Он впервые за весь разговор назвал её настоящим именем при Савельеве и Наде.

Никто не удивился.

Савельев уже давно слышал.

Надя тоже знала.

Но сейчас имя прозвучало особенно правильно.

Не Лидия.

Александра.

— Всё нормально, — сказала она.

Савельев покачал головой.

— Нет.

— Это фигура речи.

— Я понял.

Он подошёл к столу.

— Вы всё ещё воспринимаете Вайса как противника, который пытается понять вашу работу. Это было верно месяц назад. После переправы он получил доказательство, что профессиональная модель перестала давать результат. После довоенных сведений он получил другую проблему.

Александра посмотрела на него.

Савельев говорил без всякого удовольствия.

— Противник задаёт тот же вопрос, который задаю я с первого дня. Почему биография Лидии Ветровой не объясняет человека, появившегося после нападения у сторожки?

— Ты хотя бы не пытался взять меня в плен.

— Вы уже находились под охраной, когда мы познакомились.

Она не удержалась и усмехнулась.

— Вот теперь стало легче.

— Я стараюсь.

Надя села обратно.

— Значит, если они ещё раз попробуют, Александру будут брать отдельно от меня?

Савельев посмотрел на неё.

— Вероятно.

— Тогда они понимают, кто из нас стрелок.

— Да.

— По волосам.

— По волосам, винтовке, описанию, поведению. Не думайте, что противник обязан путать вас только потому, что обе носите белый халат.

Надя поджала губы.

— Можно спрятать волосы.

— Нужно.

Александра сняла шапку и заправила выбившиеся пряди глубже под подшлемник.

— Так?

Громов посмотрел.

— Лучше.

— Ужасно.

— Война переживёт.

Она натянула шапку обратно.

Савельев продолжил:

— И ещё. Не пытайтесь использовать приказ против них слишком смело. Не думайте: раз меня хотят живой, я могу показываться. Условия Крюгер назвал ясно. Если захват мешает основной задаче — убивать. Если Ветрова открывает огонь и угрожает людям — убивать. Это не защита. Это дополнительный вариант для противника.

— Поняла.

— Повторите.

Александра посмотрела с раздражением.

— Я не бессмертная.

— Это вы знаете лучше меня.

— Обычный немец будет стрелять на поражение. Люди специальной группы тоже будут, если не смогут взять. Не считать промах признаком приказа на захват. Не лезть под огонь только ради проверки.

Савельев кивнул.

— Хорошо.

Надя вдруг спросила:

— А если они всё-таки возьмут?

Громов резко посмотрел на неё.

Савельев не отвёл глаз.

— Тогда задача изменится.

— Я спрашиваю не про штаб.

Надя говорила спокойно, но Александра увидела, как девушка сжимает край рукавицы.

— Что делать нам?

Савельев ответил после короткой паузы:

— Не погибать следом.

Надя нахмурилась.

— Очень полезно.

— Именно полезно. Если одного человека взяли живым, потеря второго ничего не исправит. Сначала установить направление, численность, задачу противника и возможный пункт перевода. Потом действовать по приказу.

Александра неожиданно почувствовала злость.

Не на Савельева.

На саму мысль.

Она знала, что он прав.

Если немцы возьмут Надю, первая её собственная реакция будет совершенно противоположной. Бежать следом. Стрелять. Лезть в любой коридор. Делать ровно то, на чём Вайс уже однажды строил ловушку с Трофимовым и Пахомовым.

Надя посмотрела на неё.

Поняла без слов.

— Ты бы пошла.

— Да.

— Даже после всего.

— Да.

— Поэтому у нас есть царапины.

Александра усмехнулась.

— Не начинай.

— Я серьёзно.

Девушка достала нож и положила на стол рядом с поленом.

— Если кого-то из нас отрезали, оставляем знак, если можем. Вторая не бежит сразу следом. Сначала ищет следующий.

— Мы только час назад выучили эти знаки.

— Тем более не успели надоесть.

Громов тихо засмеялся.

Савельев посмотрел на Надю с выражением почти одобрительным.

— Правильно.

Александра взяла нож.

— Хорошо.

Надя подняла бровь.

— Что хорошо?

— Если меня тащат и я могу оставить знак — оставлю. Если тебя — ты оставишь. Тот, кто снаружи, не лезет в первый коридор, а ищет следующий.

— И не решает, что обязательно знает, куда повели.

— Да.

— И не бежит одна.

Александра посмотрела на неё.

— Не наглей.

— Это не ответ.

— Не бегу одна.

— Вот.

Громов перестал улыбаться.

— И это относится не только к плену. Потеря связи, разделение после обстрела, ранение, отход через разные маршруты. Знаки нужны именно затем, чтобы следующий человек не начинал угадывать.

Савельев поднялся.

— Хорошо. На сегодня всё.

Он дошёл до двери, потом остановился.

Александра уже знала, что сейчас будет ещё одна «маленькая деталь».

— Что?

Савельев повернулся.

— Я всё-таки отвечу на ваш вопрос, зачем Вайсу живой захват.

— Ты уже ответил.

— Нет.

Он некоторое время смотрел на неё.

— Раньше ему было достаточно спрашивать других людей, как работает Лисица. Теперь это перестало давать ответы.

Александра молчала.

Савельев продолжил:

— Он получил Келлера. Получил наблюдения. Получил пленных. Получил довоенные сведения. Всё это описывает две разные картины, а не одну. Лидия Ветрова до сторожки и человек после сторожки.

Громов выпрямился.

Надя перестала крутить нож.

Александра почувствовала, что прекрасно понимает следующую фразу и совсем не хочет её слышать.

Савельев всё равно сказал:

— Вайсу больше не нужен очередной рассказ о Лисице. Он хочет получить ответы от женщины, которая сама утверждает, что она не Лидия Ветрова.

Он замолчал, но никто не двинулся.

За окном шёл снег.

Большими тяжёлыми хлопьями он падал на освободившуюся деревню, на дорогу, по которой утром снова двинутся советские части, на леса впереди и на следы людей, ещё несколько часов назад пытавшихся загнать Александру в карьер. К утру снег закроет эти следы полностью. Останутся только карты, показания раненого немца и три маленькие царапины на куске полена возле печи — слишком простые, чтобы иметь значение для кого-нибудь ещё.

Александра посмотрела на них.

Потом на Надю.

Она ещё не знала, что совсем скоро от этих трёх царапин будет зависеть значительно больше, чем жизнь одного человека.