Глава 10.

Карты с лесозаготовительной станции начали убивать немцев раньше, чем высохли чернила в первом трофейном переводе, хотя никакого красивого секретного плана среди них не обнаружилось. Там не было огромной красной стрелы, проведённой немецким штабистом через половину фронта, не лежал приказ с перечислением частей и часов будущего наступления, а большая часть бумаг вообще состояла из скучных списков, отметок о дорогах и карандашных исправлений поверх довоенных лесных схем. Польза обнаружилась именно в этой скуке. На главной дороге западнее Чернопадского леса немцы отмечали участок как временно подготовленный для задержки противника: две огневые точки у насыпи, минное заграждение возле старой мельницы и запасной путь отхода через вырубку. Дальше, почти на полях карты, тонким карандашом шёл старый зимник, по которому автомобиль проходил плохо, зато пехота и лёгкие сани могли выйти немцам во фланг, минуя подготовленный рубеж. Ещё несколько дней назад советским разведчикам пришлось бы ползти туда самостоятельно, проверять каждый поворот и, возможно, узнавать расположение немецких позиций уже по первому убитому человеку. Теперь маршрут лежал перед ними вместе с немецкими пометками о состоянии мостков и глубине снега.

Полк двинулся ещё до рассвета. Александра в это утро осталась в доме на краю освобождённой деревни, потому что Савельев окончательно снял формальные ограничения только накануне вечером и Громов, несмотря на все её попытки делать вид, будто два дня немецкого плена никак не сказались на организме, категорически отказался сразу отправлять её на длинный разведывательный выход. Поэтому результат захваченных бумаг она увидела не через прицел, а позже, когда Круглов вернулся с передовой и, разложив карту прямо на столе кухни, показал новый изгиб карандашной линии. Немецкий рубеж на основной дороге действительно существовал. Разведчики обнаружили замаскированный пулемёт, следы расчёта у второй точки и несколько противотанковых мин возле насыпи, но в лоб туда никто не пошёл. Стрелковая рота прошла старым зимником южнее, вышла к немецкому флангу и заставила арьергард сниматься раньше, чем тот успел использовать подготовленную позицию по назначению. Большого боя не случилось: несколько коротких перестрелок, две оставленные немцами пулемётные ленты, брошенные ящики и след отступающей группы, поспешно уходящей на запад.

— Неприятная победа для любителей красивых отчётов, — сказал Круглов, проводя ногтем по дороге. Он ещё не успел снять мокрый белый халат, и растаявший снег медленно стекал с его локтя на пол. — Никто не штурмовал высоту, не поднимал знамя и не кричал «ура». Просто немцам пришлось уйти из хорошей позиции, потому что утром они обнаружили наших там, где не ждали.

Александра, сидевшая у печи с кружкой горячей воды, посмотрела на трофейную схему и усмехнулась. — В таком случае карта наконец окупила то количество грязи, крови и нервов, которое мы на неё потратили. Я уже начинала опасаться, что вся лесная станция существовала исключительно ради возможности Вайса задать мне вопросы о тёте Маше.

Круглов коротко рассмеялся, а потом стал серьёзнее. — Если бы мы пошли основной дорогой, потери были бы. Пулемёт стоит грамотно, минное поле не большое, но как раз вынуждает прижаться к насыпи. Немцы собирались подержать нас час-другой и уйти по своей вырубке. Теперь ушли почти без боя и оставили часть груза, потому что фланг развалился раньше срока.

Александра кивнула и посмотрела на немецкие отметки уже иначе. До этого лесная станция для неё слишком легко срасталась с пленом, Вайсом, Павлом и той закрытой дверью, которую тело до сих пор иногда воспринимало быстрее сознания. Теперь к этому добавилось другое: несколько десятков людей не полезли под немецкий пулемёт только потому, что станцию взяли вовремя и Савельев не поленился разобрать скучные бумаги, которые любой другой мог принять за мусор. Война снова напоминала, что отдельная человеческая драма редко остаётся отдельной. Александру спасали не только ради неё, станцию брали не только ради пленных, а карта оказалась ценнее самого здания, которое уже через неделю могло сгореть или остаться пустым среди снега.

Надя в тот день вернулась позже Круглова. Пока Александра проходила послепленную проверку, девушку один раз отправили на обычный наблюдательный выход с другим стрелком — сержантом Мельниковым из соседнего подразделения, человеком лет тридцати, терпеливым и достаточно опытным, чтобы не считать юную наблюдательницу приставленным к нему учеником. Они провели почти пять часов у просеки, установили движение немецких саней, отметили время смены дальнего поста и вернулись без единого выстрела. Для книги о героических снайперах подобная задача была бы, вероятно, чудовищно скучной, зато для настоящей разведки означала то, ради чего людей и посылали в лес: ушли двое, вернулись двое, принесли сведения, никто не узнал, где они лежали.

Надя появилась в дверях кухни, скинула шапку и первым делом увидела Александру у печи. На секунду лицо девушки стало тем самым, каким бывало до захвата: будто наставница всё это время просто задержалась в соседней комнате и теперь привычный порядок мира наконец вернулся. Потом Надя сама заметила собственную реакцию, нахмурилась и стала стягивать рукавицы. — Мельников целый день спорил со мной о расстоянии до западного края вырубки, — сказала она, присаживаясь возле стола. — Он считал семьсот, я восемьсот пятьдесят. Потом полезли по карте и получили восемьсот двадцать. Он заявил, что это ничья, хотя мне кажется, что математически ничья выглядит немного иначе.

— Смотря кто пишет отчёт, — заметила Александра и протянула ей кружку. Она внимательно посмотрела на лицо Нади, на чистые руки, на карабин и только потом позволила себе спросить: — Как работалось?

Девушка поняла настоящий смысл вопроса и ответила не сразу. — Нормально. Не как с тобой, — сказала она, обхватив кружку ладонями и опуская глаза на пар. — Я дважды ждала, что ты сейчас скажешь, что позиция слишком красивая, и один раз сама из-за этого полезла искать другой куст. Мельников посмотрел на меня как на сумасшедшую и остался там, где был. В итоге его куст оказался нормальным.

Александра улыбнулась. — Значит, уже научилась не только моим полезным привычкам, но и паранойе. Прекрасный результат подготовки.

— Потом я всё равно выбрала сектор сама, — продолжила Надя, уже спокойнее. — Мельников спросил, откуда лучше смотреть дорогу, я показала низину. Он не стал перепроверять каждую мелочь. Наверное, потому что не знает, что мне двадцать раз можно не доверять.

— Или потому что знает свою работу и твою тоже.

Надя подняла на неё глаза. — Я могла без тебя.

Эта фраза прозвучала не как вызов и не как попытка похвастаться. Скорее девушка сообщала факт, который был важен им обеим.

— Я знаю, — ответила Александра, чувствуя неожиданную смесь гордости и чего-то похожего на лёгкую обиду, хотя разум тут же назвал последнее чувство глупостью. Именно этого она и добивалась все последние недели: чтобы рядом находился не придаток к стрелку, а человек, способный продолжить работу, если стрелка нет. — В этом и был весь смысл, Надя. Если ты без меня бесполезна, значит, я плохо тебя учила.

— А если ты без меня?

Александра посмотрела на неё, затем на лежащую у стены винтовку. Раньше ответ пришёл бы слишком быстро. Она могла стрелять без Нади, наблюдать без Нади, выбирать позицию без Нади и вообще прожила сорок один год в первом мире, даже не подозревая о существовании Надежды Крыловой. Но Лисица, родившаяся в этих зимних лесах, уже давно не совпадала с Александрой Морозовой.

— Смогу, — сказала она честно. — Но теперь это будет другая работа.

Надя некоторое время смотрела на неё, после чего кивнула и больше ничего не спрашивала. Внутри этого короткого разговора обе получили куда больше, чем если бы Александра начала торжественно объявлять девушку равной напарницей. Равенство вообще плохо устанавливается приказами. Обычно оно появляется в тот момент, когда один человек перестаёт проверять право другого принимать собственные решения.

Первый совместный выход после плена состоялся через два дня. Мороз к тому времени немного ослаб, зато пошёл густой мелкий снег, скрывавший дальний лес серой пеленой. Задача была простой: проверить участок западнее новой линии, где немцы оставили несколько наблюдательных точек и время от времени тревожили дорогу одиночными выстрелами. Колесов вёл небольшую группу из четырёх человек, Александра с Надей шли рядом только на открытых участках, а в лесу снова разносились на несколько метров, сохраняя возможность видеть друг друга между деревьями.

На развилке сержант остановился, посмотрел сначала на правый склон, затем на заболоченную низину слева и вместо привычного обращения к Александре спросил: — Крылова, куда пару ставить будем? С правого бугра дорогу видно дальше, но сами на фоне снега висеть будете как две вороны на заборе.

Надя не удивилась. Она сняла бинокль, несколько минут осматривала местность, потом показала на низину. — Левее. Там старая канава и две сосны перед изгибом. Дорогу увидим позже, зато подход с запада закрыт кустом. Если надо будет стрелять дальше шестисот, позиция хуже.

Колесов перевёл взгляд на Александру. Раньше она автоматически принялась бы оценивать расстояние, свет, снег и предлагать собственную поправку. Теперь только посмотрела на выбранный сектор и спросила Надю: — Отход оттуда?

— Назад по канаве, потом вправо к Митрохину. Я проверила.

— Тогда идём туда, — сказала Александра и поправила винтовку на плече. Никакого внутреннего укола от того, что решение приняла не она, больше не возникло. Наоборот, оказалось почти приятно получить готовую позицию и сосредоточиться на собственной части задачи.

Колесов хмыкнул. — Даже спорить не будете?

— Могу для порядка, — ответила Александра, спускаясь в низину. — Но тогда Надя решит, что я переживаю потерю власти, и станет ещё невыносимее.

— Уже поздно, — сказала девушка, двигаясь впереди и показывая рукой на скользкий край канавы. — Здесь осторожнее. Под снегом лёд.

Они устроились между соснами. Надя разложила бинокль, назвала ориентиры и расстояния, Александра проверила сектор винтовки. Через сорок минут на дальней дороге показались двое немцев. Один шёл свободно, другой время от времени останавливался у деревьев, рассматривая лес. Александра нашла обоих через прицел, но не положила палец на спуск, пока Надя не сказала, что второй человек действительно проверяет восточный склон и несёт за спиной длинную трубу или оптический прибор.

— Наблюдатель, — тихо произнесла девушка, убирая бинокль от глаз. — Первый просто охрана. Второй интереснее, но за ним дорога открыта. Если снимешь, первый уйдёт и поднимет людей.

Александра несколько секунд следила за фигурой. Раньше решение о выстреле автоматически становилось её решением во всём смысле. Теперь разделение было естественным: Надя описывала поле и цену действия, Александра решала, можно ли сделать сам выстрел. — Не стреляем, — сказала она. — Пусть приведёт нас к точке.

Они проводили немцев почти километр, позже нашли наблюдательную лежку у старого пня и только на обратном пути отметили её для следующей группы. Никого не убили, не попали в засаду и не совершили ничего, о чём удобно писать на наградном листе. Когда вечером Колесов докладывал Громову, он назвал не Александру, а пару: «Лисица установила наблюдательную точку противника». Александра услышала это и впервые не подумала, что речь идёт прежде всего о ней.

Лисица окончательно стала двумя людьми.

Савельев пришёл к Александре после возвращения с этого выхода. Оперуполномоченный принёс небольшую папку, но садиться за стол не стал: прислонился к подоконнику, некоторое время наблюдал, как она разбирает затвор винтовки, а затем положил перед ней перевод немецкой записи.

— Итог по Вайсу, — сказал он, подтягивая рукав гимнастёрки. — Не военный итог. Его вывод по вам.

Александра вытерла руки тряпкой и взяла лист. Там уже были знакомые формулировки о фрагментах автобиографической памяти и взрослой личности иного происхождения. Ниже переводчик восстановил ещё несколько строк из чернового листа, оставленного в папке: симуляция полной амнезии маловероятна; довоенная биография не объясняет уровень профессионального анализа; нарушение проявилось резко после события у сторожки; сохраняются эмоциональные и сенсорные реакции, связанные с прежней жизнью.

— Неплохо, — сказала Александра, возвращая бумагу. — Ещё неделя, и он начнёт спрашивать про марку моей первой машины.

— Я уже спрашивал, — напомнил Савельев.

— У тебя было преимущество.

— Значительное.

Он сел напротив и впервые за долгое время не открыл блокнот. — Вайс получил хороший результат. Это нужно признать. Он отмёл несколько неверных вариантов и понял главное: потеря памяти не полностью разыграна. Что-то от Лидии действительно осталось. Одновременно вы принимаете решения, которые её довоенный опыт объяснить не может.

— То есть немец официально установил, что я странная.

— Примерно.

— Большое достижение германской разведки.

Савельев усмехнулся. — Разница в том, что он видел вас несколько раз и читал донесения. Я наблюдаю с ноября.

Александра подняла бровь. — Ты сейчас хвастаешься?

— Нет. Объясняю, почему его вывод слабее моего.

— А твой какой?

Оперуполномоченный помолчал. За окном кто-то вёл лошадь к сараю, слышался скрип полозьев и детский голос из соседнего дома. Савельев посмотрел на Александру так же внимательно, как в день первой встречи, но теперь в этом взгляде не было подозрения в немецкой операции. — Вы не подготовленный агент, — сказал он. — Не человек, которому сознательно дали биографию Ветровой. Не результат известной мне военной подготовки. Я не знаю, каким образом вы стали той, кем стали, и не собираюсь писать в официальный документ про путешествие из будущего. Но версия немецкой операции для меня закрыта.

Александра медленно выдохнула. — Поздравляю. Всего два месяца.

— Быстро работаем.

— Что тогда остаётся?

Савельев постучал пальцем по папке. — То же, что интересовало Вайса, только у меня больше материала. До сторожки и после сторожки.

— Звучит как название плохого медицинского исследования.

— Возможно. Но граница существует.

— Павел сказал примерно то же.

Савельев поднял глаза. — Он знает?

Александра почувствовала короткое внутреннее напряжение, но вопрос можно было понять по-разному. — Знает, что я сильно отличаюсь от его дочери.

Оперуполномоченный несколько секунд смотрел, словно чувствовал недосказанное, но не стал давить. — Ветров очень осторожно вас защищает, — сказал он. — Даже там, где я ничего против вас не спрашивал.

— Он отец.

— Именно.

Александра не ответила. Савельев собрал папку и уже у двери остановился. — Я тоже начал сопоставлять то, что известно о Лидии до семнадцатого ноября, с вами после. Не ради нового обвинения. Если найдётся объяснение, я предпочту узнать его раньше Вайса.

— Успокаивает только последняя часть.

— Другой у меня нет.

После его ухода Александра ещё долго сидела за столом, глядя на закрытую дверь. Теперь она могла сама её открыть. Винтовка лежала рядом. Никто не запрещал выйти во двор или пойти к Наде. Формально всё вернулось на место, но фраза «до сторожки и после сторожки» осталась внутри, разделяя одну человеческую жизнь надвое. Именно такую границу пытался найти немец, теперь её искал Савельев, а Павел уже увидел собственными глазами.

Только Александра всё сильнее сомневалась, что сторожка вообще была началом.

В немецком штабе Вайс объяснялся в комнате, где было слишком тепло. После шести дней леса, снега и постоянных переездов это тепло раздражало больше холода. Печь раскалили так сильно, что от железа пахло пылью, окно запотело, а на деревянной вешалке возле двери медленно стекала вода с шинели майора. Сам Вайс стоял перед столом начальника разведывательного отдела и держал под мышкой тот самый блокнот, который успел забрать со станции.

Разговор проходил без крика. Это делало поражение значительно неприятнее. Подполковник Штайнер был человеком лет пятидесяти с тяжёлыми веками и привычкой читать документы до конца прежде, чем поднимать глаза на подчинённого. Он просмотрел список потерь мобильной группы, сведения о захваченной станции и донесение о переводчике, который остался у русских. Потом перевернул страницу и остановился на фамилии Ветровой.

— Вы получили подтверждение своей гипотезы? — спросил Штайнер, отложив бумагу. Он говорил устало, не пытаясь скрывать раздражение. — Не объяснение. Хотя бы подтверждение того, что этот человек представляет собой нечто большее, чем хорошо подготовленного стрелка.

Вайс ответил не сразу. — Да. Довоенная личность и человек после семнадцатого ноября не совпадают полностью. Память фрагментарно сохраняется, включая сведения, которые невозможно было получить из доступных документов. Но навыки, поведение и возраст психологических реакций не соответствуют биографии.

— Прекрасно. И сколько людей стоило нам это открытие?

Вайс выдержал взгляд. — Девять подтверждённых погибших на станции. Шесть пропавших, часть, вероятно, в плену. Переводчик захвачен. Местный архив потерян.

— И сама женщина?

— У русских.

Штайнер откинулся на спинку стула. — Тогда результат исследования впечатляет меньше.

Вайс не стал спорить. Он мог перечислить то, что сохранил: основной блокнот, часть группы, сведения о советской структуре принятия решений и понимание того, что Лисица давно не является одним человеком. Но всё это не отменяло простого факта — отдельная операция вокруг загадочной русской женщины закончилась потерей объекта, документов и значительной части людей.

— Ваша основная задача, майор, — сказал Штайнер после паузы, — разведывательное обеспечение отхода и следующего рубежа. Вы анализируете русские методы, стрелковые группы и изменения их поведения потому, что это помогает фронту. Не потому, что одна рыжая русская женщина представляет интерес для медицинской науки.

— Я понимаю.

— Не уверен. Вы получили слишком большую свободу после Вязовки.

Вайс опустил взгляд на блокнот. — Её поведение влияло на наши потери и на работу разведки.

— Влияло. Теперь перестало быть отдельным приоритетом. Если Ветрова окажется внутри операции, имеющей военную ценность, можете снова попытаться взять её живой. Если ради этого потребуется выделять отдельную группу, менять маршрут арьергарда или удерживать позицию дольше необходимого — забудьте.

Приказ был логичным. Именно поэтому Вайс не испытывал к начальнику ни злости, ни желания спорить. Поражение станции доказало предел метода. Русские перестали подчиняться модели одного человека. Надя выбирала позиции, Колесов принимал решения на земле, Громов отказывался от очевидного преследования, а сама Ветрова изнутри работала вместе с отцом и пленными. Чтобы строить отдельные операции вокруг неё, пришлось бы раз за разом увеличивать масштаб, пока частная загадка не начала поглощать работу целого подразделения.

— Принято, — сказал Вайс.

Штайнер протянул руку к следующей папке. — Тогда вернитесь к войне.

Майор забрал документы со стола и вышел. В коридоре было прохладнее. Он остановился возле окна, открыл блокнот и нашёл страницу с одной короткой записью: «17.11.41 — граница». Несколько секунд смотрел, потом не перечеркнул её, как сделал бы с окончательно отвергнутой теорией. Просто закрыл блокнот и убрал под шинель.

Война продолжалась.

Вопрос тоже.

Только теперь Вайсу предстояло ждать, пока оба снова окажутся в одном месте.

Павлу назначили отправку на следующее утро. Несколько освобождённых гражданских должны были уйти санями глубже в советский тыл, где их снова проверят, распределят по временным пунктам и решат, кого можно вернуть в освобождённые районы, а кого лучше пока оставить подальше от фронта. Старик возмущался самой формулировке «эвакуация», утверждая, что его лес находится здесь и никуда эвакуироваться не собирается, но спорить с военными после немецкой комендатуры оказалось несколько сложнее, чем с артельным начальником. Громов пообещал, что сведения Павла о зимниках перепишут и сохранят, а сам лесник сможет вернуться, когда район окончательно перестанет быть полосой, где линия фронта двигается быстрее почтовых сообщений.

Вечером перед отъездом Александра нашла Громова возле сарая. Капитан помогал связистам разбираться с катушками кабеля и выглядел слишком занятым, поэтому она сначала просто встала рядом и ждала, пока последний боец не унесёт провод. Громов заметил её сразу, но закончил распоряжения и только потом повернулся.

— Павел завтра уезжает, — сказала Александра, засунув руки в карманы полушубка. Мороз снова усиливался, изо рта шёл пар. — Сегодня говорил с Савельевым, потом собирал вещи. У него, оказывается, все вещи помещаются в один старый мешок. В моей прежней жизни я на три дня за город собиралась дольше.

— В твоей прежней жизни был автомобиль, — напомнил Громов, и в голосе появилась знакомая спокойная насмешка. — Можно было взять больше.

— В моей прежней жизни я считала проблемой, когда в багажнике мало места.

— Роскошь.

Они пошли вдоль стены, где меньше дуло. Александра некоторое время молчала, затем сказала то, ради чего пришла: — Он знает.

Громов остановился. — Про тебя?

— Да. Не догадывается. Знает настолько, насколько вообще можно знать то, во что трудно поверить.

— Ты сама сказала?

— Он спросил, как меня зовут.

Громов смотрел на неё, ожидая продолжения. Александра рассказала коротко: как Павел складывал мелочи, как заметил её паузу перед словом «папа», как сравнил молчание и ложь с дочериными, как в конце концов спросил настоящее имя. Не пересказывала каждую фразу. Некоторые вещи должны были остаться между ней и стариком, но главное Громову сказала.

— И он поверил? — спросил капитан, когда они дошли до угла дома.

— Не знаю. Думаю, не в механизм. Он не сидел с открытым ртом и не объявил, что путешествие во времени всё объясняет. Просто понял, что я не убила Лидию и не пришла специально занимать её жизнь.

— Стало легче?

Вопрос был тем же, который она сама задавала себе после разговора.

— Не знаю, — ответила Александра. — Наверное. Первый человек, который действительно имел право назвать меня самозванкой, этого не сделал.

Громов внимательно посмотрел на неё. — Ты всё ещё считаешь, что у него было такое право?

— Это тело его дочери. Её лицо. Её память иногда. Я прихожу к нему и говорю, что мне сорок один, я из другого времени и теперь живу там, где должна быть она. Не самая убедительная история для знакомства с родителями.

— Но он смотрел не только на тело.

Александра улыбнулась. — Ты сейчас пытаешься сказать что-то очень мудрое?

— Нет. Просто повторяю факт.

Она стала серьёзнее. — Он назвал меня Александрой.

Громов протянул руку и коснулся её пальцев. Теперь подобные жесты уже не требовали оправдания усталостью или случайностью. — Значит, услышал.

— Наверное.

— Опять «наверное».

— Савельев всех испортил.

Они стояли за домом, где никто не видел их из двора. Громов наклонился и поцеловал Александру спокойно, без прежнего колебания. Она ответила так же и впервые не почувствовала после этого знакомого желания отступить, словно любое чувство к этому мужчине автоматически отбирает что-то у Лидии. Павел знал. Громов знал. Она сама всё ещё не понимала, как оказалась здесь, но уже не могла строить жизнь только вокруг вины за событие, которого не совершала.

Когда они отстранились, Громов не стал говорить о будущем. Не спросил, что будет после войны, не обещал ждать в другом времени и не пытался превратить несколько зимних месяцев в судьбу до старости. Вместо этого он посмотрел на винтовку за её плечом и сказал: — Завтра после отправки Ветрова у тебя выход с Надей.

— Знаю.

— Вернись.

Александра усмехнулась, но в этот раз не стала прятаться за шуткой полностью. — Постараюсь.

— Этого достаточно.

Она ещё раз коснулась его лица и ушла. Простая просьба оказалась значительнее обещаний, которые никто из них не имел права давать. В их мире «вернись» пока означало ровно столько будущего, сколько они действительно могли друг другу предложить.

Утро выдалось ясным и очень холодным. Сани для гражданских подогнали к дому ещё затемно, но отправка задержалась: один из списков не совпал с количеством людей, потом кто-то долго искал медицинскую справку пожилой женщины, а лошадь у второй повозки умудрилась сорвать плохо закреплённую упряжь. Павел ругался на всё сразу, объявив, что немецкая комендатура отправляла пленных организованнее, за что получил от Надиного знакомого связиста совет не говорить подобное рядом с Савельевым.

До отправки оставалось достаточно времени. Павел нашёл Александру возле старого сарая, где она проверяла ремень винтовки перед выходом, и кивнул в сторону леса. — Пройдёмся, — сказал он, поправляя шапку. — Я вчера обещал рассказать про сны. Если сейчас опять отложу, потом сам себя прокляну.

Они отошли недалеко, только до края деревни, где за последними дворами начиналась узкая дорога между соснами. Снег здесь лежал чистый, ещё не разбитый сапогами и санями. Павел остановился возле старого плетня, опёрся на него локтями и некоторое время смотрел в лес, собирая воспоминание.

— Началось недели за три до того, как Лидка ушла на фронт, — заговорил он наконец. — Может, чуть раньше. Война уже шла, конечно. Она собиралась, нервничала, хотя делала вид, что нет. Поэтому, когда сказала первый раз про странный сон, я не удивился. Мало ли что человеку приснится, когда вокруг всё рушится.

Александра стояла рядом, не перебивая.

— Сначала она рассказывала про город, — продолжил Павел. — Огромный. Не Москва, она Москву на картинках видела и немного знала. Там дома были такие высокие, что она не понимала, как люди вообще на верхние этажи поднимаются. И окон на них много, стекло сплошное. Она говорила: «Пап, будто дом не каменный, а весь из окон сложен».

Александра почувствовала первый холодный укол.

— Высотные дома?

— Она такого слова не говорила. Просто высокие дома. Очень высокие.

— Дальше.

Павел посмотрел на неё, заметив изменившийся голос, и продолжил осторожнее: — Дороги широкие. По ним железные машины едут без лошадей. Много, одна за другой, быстрее любой повозки. Лидка не знала, что это такое. Сказала, может, вроде автомобилей, только их столько, что непонятно, где люди берут столько бензина.

Александра уже не чувствовала мороз.

Автомобили можно увидеть в газетах. Высокий дом можно придумать. Город будущего существовал в книгах и фантазиях задолго до рождения Александры Морозовой. Пока всё ещё можно было объяснить случайностью.

Павел продолжал: — Ночью там было светло. Не от луны. Огни на улицах, в окнах, вывески какие-то. Она говорила, ночь как будто не может нормально наступить, потому что люди её всюду лампами разогнали. Мне это тогда даже понравилось. Думаю, вот фантазия у девки разыгралась.

Перед глазами Александры возник вечерний город. Светофоры. Фары. Свет витрин на мокром асфальте. Окна многоэтажек, неон аптек и супермаркетов. Ничего уникального. Любой человек из её времени видел подобное тысячи раз.

— Комната была, — сказал Павел.

Вот теперь стало труднее дышать.

— Какая?

— Тёплая. Она всё удивлялась, что печи нет. Искала во сне, откуда тепло идёт, а печи нигде. Стены ровные, мебель непонятная, на окне какие-то лёгкие занавески. И дверь.

Александра не заметила, как сжала ремень винтовки.

— Что с дверью?

— Возле неё стоял маленький стол или полка. На ней чашка.

Мир не изменился.

Лес стоял.

Снег лежал.

Где-то позади люди готовили сани.

Но Александра уже знала, что услышит дальше, и всё равно надеялась ошибиться.

— Какая чашка? — спросила она.

Павел нахмурился, вспоминая. — Не для питья. Широкая, плоская. Глиняная, наверное. Белая или светлая, по краю синие узоры. Лидка говорила, что женщина, которая там живёт, каждый вечер кладёт в неё маленькие металлические штуки. Она решила, что это ключи, только ключи какие-то странные, маленькие.

Александра закрыла глаза.

У двери её квартиры действительно стояла керамическая миска.

Не дорогая.

Подарок от подруги несколько лет назад.

Светлая глина, синие неровные ветви по краю. Александра бросала туда ключи от квартиры и автомобиля, когда возвращалась домой. Рядом иногда лежала карточка от подземной парковки и маленький брелок стрельбища.

Никто в 1941 году не мог знать про эту чашку.

Даже Громов, которому она рассказывала про квартиру, машину и кофе, не знал.

Она никогда не считала эту деталь достаточно важной, чтобы вообще о ней говорить.

— У меня была такая, — сказала Александра.

Павел долго смотрел на неё. — Я поэтому и рассказываю.

— Я тебе не говорил про неё.

— Нет.

— Никому не говорила.

— Значит, не говорила.

Александра отвернулась к лесу. Воспоминание о собственной прихожей оказалось болезненно ярким. Ключи падают в керамику с коротким звоном. Куртка на крючке. Свет включается автоматически от датчика движения. Сумка ложится на тумбу. Обыкновенный вечер, который в первой жизни никогда не казался важным.

Теперь он существовал в сне Лидии Ветровой за несколько недель до сторожки.

— Женщину она видела? — спросила Александра, не оборачиваясь.

— Видела, но лица не помнила после пробуждения. Это как раз её раздражало сильнее всего. Говорила, что точно знает: женщина знакомая, почти родная, а лицо распадается, стоит открыть глаза.

Александра повернулась. — Какая она была?

— Взрослая.

— Насколько?

— Откуда мне знать? Лидка не могла толком объяснить. Старше её. Не старуха. Волосы то тёмные казались, то непонятные. Она каждый раз говорила по-разному, поэтому я решил, что образ во сне плавает.

— Что женщина делала?

Павел почесал бороду. — Жила. Вот это Лидку и пугало. Не чудовище, не фронт, не погибшие. Просто чужая жизнь. Женщина приходила домой, снимала одежду, клала ключи, иногда сидела у окна. Один раз Лидка сказала, что та стояла возле зеркала и будто знала, что на неё кто-то смотрит.

Александра почувствовала, как мороз снова становится ощутимым.

— Знала имя Лидии?

— Да.

— Откуда?

— Во сне всё бывает откуда угодно.

— Пап.

Павел впервые не поправил и не отреагировал на обращение. Он смотрел серьёзно. — Лидка рассказывала, что однажды эта женщина сказала её имя. Не губами, наверное. Она сама не могла объяснить. Просто услышала «Лидия» и поняла, что это обращаются к ней.

Александра почувствовала слабость в коленях и прислонилась к плетню. Павел заметил, но не тронул.

— А потом женщина повернулась, — продолжил он. — Словно услышала что-то издалека. Лидка проснулась. Сидела до утра, потом на работу пошла почти не спав.

— Когда это было?

— За несколько дней до её отправки. Не перед самой сторожкой. Раньше.

— Ты уверен?

— Я помню, как ругался, что она опять не спит. Она ещё дома была. Потом уехала.

Значит, связь существовала до семнадцатого ноября.

До Екатерины.

До удушения.

До того момента, когда Александра Морозова открыла глаза на замёрзшей земле в чужом теле.

Сторожка могла оказаться не началом.

Только точкой, где что-то, уже существовавшее между двумя женщинами, наконец прорвалось окончательно.

— Почему ты раньше не рассказал? — спросила Александра.

Павел посмотрел на неё почти сердито. — Кому? Немцу? Савельеву? Тебе, когда сам считал, что у дочери нервы перед фронтом? Ты вчера только сказала, что жила в другом времени. До этого были просто сны. Людям много чего снится.

— А теперь?

— А теперь у тебя была такая чашка.

Александра снова посмотрела в лес. Ей хотелось немедленно найти рациональное объяснение. Совпадение. Павел изменил воспоминание после её рассказа. Лидия могла видеть похожую керамику где-то раньше. Машины, светящийся город и дома из стекла могли родиться из газет, кино, фантастики. Но чашка с ключами стояла слишком близко к собственной жизни, чтобы просто отмахнуться.

И всё-таки доказательством это не было.

Только следом.

Первым настоящим следом, уходящим назад за сторожку.

— Я не помню её, — сказала Александра.

Павел повернул голову. — Кого?

— Лидию. До того как проснулась здесь. У меня не было таких снов. По крайней мере, я не помню.

— Может, забыла.

— Может.

— Может, она видела тебя, а ты её нет.

— Может.

Они одновременно усмехнулись последнему слову. Савельев действительно заразил всех.

Со стороны деревни позвали Павла. Сани были готовы.

Старик вздохнул, поправил полушубок и двинулся обратно. Александра пошла рядом. До самого двора они не говорили о снах. Оба, похоже, понимали, что дальнейшие предположения сейчас только испортят найденную деталь. Нужно было сохранить её такой, какая есть: несколько рассказов Лидии, услышанных отцом до фронта, и одна керамическая чашка, существовавшая в квартире женщины, которая тогда ещё не родилась.

У саней уже ждали остальные. Савельев проверял список, Надя помогала пожилой женщине устроиться под одеялом, Громов разговаривал с возницей. Павел бросил свой мешок в заднюю часть повозки и сразу оказался окружён людьми, которые прощались, благодарили за дороги и просили ещё раз назвать зимник у Чёрного ручья. Для всех остальных он оставался Павлом Ветровым, лесником, отцом советской снайперши Лидии Ветровой.

Так было безопаснее.

— Ну, Лида, — громко сказал Павел, когда подошла Александра. Он обнял её за плечи, прижал к себе и добавил уже с обычной отцовской грубоватостью: — Ты там не лезь куда не надо. Один раз уже полезла, мне хватило.

— Очень полезный совет человеку на войне, — ответила Александра, чувствуя знакомый запах овчины, дыма и леса. Она тоже обняла его, уже не думая, кому именно принадлежит право на этот жест. — Ты сам в тылу не начинай партизанскую войну против санитаров.

Павел усмехнулся и отпустил её. Надя отвернулась, делая вид, что поправляет ремень. Громов наблюдал со стороны. Савельев ничего необычного не заметил или по своему обыкновению решил заметить позже.

Возница уже поднял вожжи, когда Павел неожиданно спрыгнул с полоза обратно на снег. — Мешок забыл завязать, — громко объяснил он, хотя мешок был прекрасно завязан. Старик обошёл сани, наклонился к грузу, сделал вид, будто поправляет ремень, а потом оказался рядом с Александрой так, что остальные были на несколько шагов дальше.

Он посмотрел ей в лицо.

Теперь без Лидии.

— Александра, — тихо произнёс Павел.

Она замерла.

Первый раз он назвал её настоящим именем при свете дня, почти среди людей, пусть так тихо, что никто не услышал. От этого простого обращения всё рассказанное у плетня вдруг стало ещё реальнее.

— Что? — спросила Александра.

Павел задержал ладонь на борту саней. В его глазах оставалось то самое выражение лесника, который нашёл след, но пока не знает, к какому зверю тот принадлежит. Он уже собирался подняться обратно, но перед этим наклонился чуть ближе и задал один последний вопрос, для которого ни у него, ни у неё пока не существовало подходящего ответа.

— А Лидия тебе никогда не снилась?