Глава 23 · Барби

— Карина Петровна, ну пожалуйста, переведите меня в горничные, я буду очень стараться!

— Даже не обсуждается, Васнецова! Вам четверым придется научиться договариваться. Считайте это самой важной практикой в своей жизни.

— Да мы уже! Давно! — настаивала я.

Но она, конечно, не верила и почти добродушно качала головой:

— Если бы уже, то здесь бы вся компания нарисовалась вместе с вашим главарем.

Бессердечная! Разве она не видит, что мне очень-очень надо?

Герман попал в точку — я начала его избегать, не в силах совладать с эмоциями. Как-то даже перешучиваться с ним стало неохота, и на пляже раздеваться неловко. Теперь ни в коем случае не оставалась с ним наедине, кабы еще чего такого не услышать, портящего жизнь. Это поведение было неразумным, но именно так я реагировала. Каков подлец, а! Промолчать не мог? И я сама себе отвечала: Герман не мог. Любой бы на его месте промолчал, но он не мог. Он будто бы с размаха меня ударил, чтобы выбрала сторону: или посмотреть на него иначе, в этом свете, или поставить между нами непреодолимую границу, через которую он сам не сможет перешагнуть, даже если захочет. И вряд ли он сомневался, какой вариант я выберу. Не сомневался, ни на секунду. Просто таким немыслимым образом Герман заручился и моей поддержкой на шаткой поверхности, когда он перестает быть для Юры хорошим другом. И он тоже, будто бы правильно уловив мой посыл, перестал меня замечать, выделять из всех. Я только теперь поняла, что раньше почти неуловимо выделял.

Хуже всего, что в голове запустились какие-то процессы, грозящие привести к сбою системы. Я никогда не отвечала себе на вопросы, но продолжала их задавать. А если бы Герман не был таким мудаком? А если бы я не знала, какой он мудак? А если бы я не встречалась с Юрой? А если бы еще недавно в Германа не была влюблена моя двоюродная сестра? Такие вопросы порядочные люди себе даже не задают. Я ограничилась тем, что хотя бы на них не отвечаю.

Пора уже поговорить с Юрой прямо — ведь мы именно с этого начинали. Юра отличается замкнутостью, он никогда не напирает и не склонен откровенничать. Значит, снова моя очередь поднять животрепещущую тему — разгорелось ли из искры пламя, или, может, ему действительно пора прекратить тратить на меня время. Разумеется, от ответа на этот вопрос не зависело ничего в отношении Германа. Но… какая же дичь в мыслях. За неделю она вытрепала меня до такого состояния, что я дала себе зарок вообще не думать, ни о чем. И пусть будет как будет.

Раевский, как всегда, будто интуитивно предугадал ход моих мыслей:

— Ульяна, ты не хотела бы снова вырядиться королевой? Не то чтобы мне не нравились эти шортики…

— Не уподобляйся Кристине, Юр. Но ради тебя я выряжусь даже в нее.

— Славно. В воскресенье открывают крупную выставку, родители тащат меня с собой. Туда почти всех наших притащат, кто отбиться не сможет. Я бы хотел, чтобы ты тоже пошла. Нет, я настаиваю, чтобы ты пошла, больше твоих «подумаю» принимать не стану, — и снабдил улыбкой почти деспотичное для него заявление.

Я просто не могла ему отказать. Решила, что это и есть ответ, — если Юра хочет видеть меня в близком кругу, то он поступает совершенно правильно. Боюсь, мне придется умерить гордость и отправиться к близняшкам за платьем, они не откажут. И я пойду! На самое помпезное мероприятие за всю свою жизнь.

И той же ночью, выйдя из душа, я подскочила на месте, едва не заорав в полную глотку. Запахнула халат, который и так ничего не открывал, и пожалела, что расслабилась — теперь даже комнату запирать забываю.

— Герман, какого хрена? — я даже не пыталась смягчить фразу.

Он на меня демонстративно не смотрел. Уселся на пустующую кровать, уперся локтями в колени, сцепил пальцы в замок. Так и глядя в пол, ответил, как ни в чем не бывало, словно мы в последнюю неделю вот именно так запросто друг с другом и болтали:

— В общем, я вот о чем подумал. Завтра мы с Мишелем в клуб вечерком рванем. Навяжешься с нами, типа что-нибудь дома надо взять или подобное. Ты же знаешь, что у него мать модельер? Короче, он договорится, заедем, все в лучшем виде сделаем.

— Что? — я все еще не понимала, но села напротив. — Это еще зачем?

— Ну, вроде как, ты на выставку идешь. И я тебе был должен. Вроде как. Можно даже не покупать, договоримся. Возьмем что-нибудь из последней коллекции, потом вернем. Приедешь такая, что с ног Юрку снесешь своим видом. Мама у Мишеля профи, да ты, наверное, о ней слышала…

Он продолжал нести эту чепуху. Меня мелко затрясло. Двусмысленность. Интересно, Юра знает, что он сейчас здесь? Конечно, нет. Это еще хуже. Почему Герман смотрит в пол? Он думает, что я из душа вышла голая и уселась перед ним? Да почему же так трясет, ведь это не я создала эту двусмысленность? Платье предлагает — типа старый долг закрыть. И объясняет тем, что намерен просто другу приятный сюрприз сделать.

Я буквально выдавила из себя смешок, но атмосферу он не разрядил:

— Это ты в фильмах насмотрелся? Самый антиромантичный момент, на мой вкус, когда мужчина покупает женщине вечернее платье, а она грохается в обморок от счастья.

— На мой вкус тоже. Я просто предложил. Знаешь почему? — он наконец-то поднял лицо, но взгляд его оказался предельно спокойным.

— Почему же?

— Потому что я бестактный, Ульяна. А Юрка тактичный. Юра никогда не скажет прямо, что в том обществе, куда он тебя потащит, будет не одна Кристина. Там все — Кристины. Каждый сможет оценить стоимость твоего прикида на глаз, и ты там будешь посмешищем. Он даже вида не подаст, но тебе будет тоже плевать? Ты нормально себя будешь ощущать в роли серой мыши в центре всеобщего внимания?

Я немного расслабилась, начиная улавливать ход его мыслей:

— А-а, так ты боишься, что я опозорю твоего друга? Да, бестактно, но честно.

— Не опозоришь. По крайней мере, не в том смысле, который вкладываешь ты, — он не отрывал теперь взгляда от моего лица. — Но ты там будешь новенькой — свежим мясом. Я тебе предлагаю простой способ вызвать отстраненное любопытство, а не насмешки. Наш Юрка — романтик, все еще пребывает в иллюзии, что людям интересен чей-то ум или таланты. А я циник, потому скажу прямо: если тебя не вырядить как Кристину, то в тебе рассмотрят только обезьянку, которую Раевский-младший подцепил где-то на курорте, там же ее и оставит.

— Да уж, Герман, твоя искренность граничит с хамством.

— Спасибо, — ответил спокойно, будто я в самом деле его похвалила. — Но ты можешь закрыть всем рты прямо на подходе.

Я закусила губу и уставилась в окно, чтобы подумать. Если бы со мной в таком же тоне говорил Юра, то он больше бы ни минуты не назывался моим парнем. А Герман мне никто, незачем и обижаться на его слова. Особенно когда они так грубо правильны. Теперь я уже задумалась и о маникюре, и прочих мелочах, которые все будут рассматривать с бОльшим интересом, чем экспонаты на той самой выставке. Произнесла задумчиво:

— Звучит так, будто ты меня отговариваешь туда идти.

— Нет. Я просто не даю тебе врубить гордость, как ты обычно делаешь. Иногда надо быть не гордой, а расчетливой стервой. Ты научишься, если будешь встречаться с Юрой.

Так и представилось, как курица-наседка Герман Керн дает мне уроки стервозности, чтобы я не выглядела в их кругу белой вороной.

— Ладно, — я сказала уверенно. — Я приму эту помощь, ты ведь мне и правда должен. Только при условии, что за платьем мы поедем с Мишелем. Тебе же присутствовать необязательно?

— Без проблем, я договорюсь с ним. Юра не узнает, но будет потрясен.

Он встал и направился к двери, но я остановила:

— Герман! Мне хотелось бы думать, что ты делаешь это из-за Юры, а не из-за меня.

— Да думай ты что хочешь. Насрать, — сказал и вышел за дверь.

Мама у Мишеля оказалась какой-то визгливой, очень яркой, молодой и совершенно непонятной. Ей уже, по всей видимости, передали, что примерно требуется, потому она моего мнения даже не спрашивала — кружила, кружила вокруг, щурилась, приглядывалась, ругалась на стоявшего в стороне сына за то, что приходит ровно тогда, когда ей не до него, а потом куда-то унеслась и вернулась уже с какой-то розовой тряпкой. А потом и практически швырнула в меня босоножками, почему-то серыми.

— Все, молодежь, мне некогда! — заявила, выпроваживая нас за порог. — Или через три дня верните в таком же виде, или пусть Герман оплатит!

Никогда, ни при каких обстоятельствах я не выбрала бы розовое платье. Но Мишеля поблагодарила за все — не только за то, что поработал извозчиком, но и что ничего комментировать не стал — и угрюмо поплелась в свою комнату. Розовое! Я буду чертовой Барби… и ведь не возмутишься, дареному коню, как говорится…

И лишь примерив, я поразилась. Так и стояла возле зеркала, вдруг понимая смысл настоящего таланта модельера — платье было никаким, когда я рассматривала его в руках, но на фигуре оно неожиданно сделало меня выше, стройнее, а розовый, который при этом освещении уже казался опаловым, каким-то невероятным образом перекликался с цветом волос, делая их ярче. Восторг перемешивался с тревогой: если я поставлю пятно, то за всю жизнь не рассчитаюсь! С Германом, а это хуже всего.

Близняшки одобрили, хоть и поругались, что Мишель эгоистично забыл про них. А про прическу сказали в один голос:

— Никак.

В смысле, никак не укладывать. Распустить и вообще ничего не делать, потому что высокие прически всем опостылели, а мне подвернулся редчайший фасон, когда можно обойтись. Я положилась на их вкус — тем более, когда самой нравилось, что вижу в зеркале. Маникюр мне оплатила почему-то Верочка — сказала, что ее все равно на выставку не пригласили, так пусть хоть кто-то из семьи покажет этим всем, какими умеют быть Васнецовы. Мне показалось, или она даже не завидовала? Надо же, как человека меняет отсутствие отупляющей влюбленности. Или причина в том, что они оставались в отеле с Кешей, а в его компании она вообще заметно менялась.

В сияющий зал, полный народа, я входила рядом с Юрой Раевским. Он по поводу моего вида выдохнул только: «Вот это да!», чего мне с лихвой хватило. Справа шла Кристина — великолепная, как всегда. Близняшки щебетали где-то поодаль, уже наткнувшись на знакомых. Я не взяла Юру под локоть, незачем что-то специально афишировать. Глаза слезились от волнения, а я сосредоточилась на том, чтобы держать спину прямо. Что я здесь делаю в этих дорогущих шмотках, на которые раньше даже в бутиках не смотрела? Кому и что доказываю? Мне настолько хочется быть с Юрой, чтобы строить из себя вот это? Это даже не моя мечта, скорее — Верочкина…

Нашла в толпе Германа — он стоял рядом с отцом возле окна. Окинул меня взглядом и равнодушно кивнул. Я не знала цену этому равнодушию, потому просто кивнула в ответ. Мы зачем-то продолжали смотреть друг другу в глаза, хотя с такого расстояния ничего особенного разглядеть не могли. Может, обменивались мысленно какими-то фразами без единой эмоции на лицах? Будь у меня больная фантазия, то она подкидывала бы:

«Сойдет, Ульяна. Примерно этого я и хотел. Ты почти не обезьянка».

«Тогда спасибо за помощь».

«Ради Юры».

«Не ври».

Я перевела взгляд на Юру, чтобы Герман перестал мне мысленно врать на уровне больных фантазий. Просто не люблю, когда так откровенно лгут.