Глава 39. Настоящее бесстрашие

Засыпать на груди у любовника – это глупое удовольствие, по крайней мере, так думал Виту до этого дня. Все у него обычно заканчивалось одинаково. Потрахались – спасибо, до свидания, я помню где выход.

К себе он никого не водил. Его маленькая квартирка была логовом физика и не терпела ничего лишнего. Гостиная, она же кабинет, хранила дипломы, сертификаты, патенты. Там же рядом в рамках на стене висели обложки некоторых престижных журналов. Они говорили не о Витуре Калибане, а о его двигателях и показывали их. Распечатывать с любовью фото своего детища, зловеще пойманного в кадр фотографом, он любил, а вот показывать эти фото каким-то левым людям – не очень. В спальне в той же квартире все было создано для отдыха, а на стене рядом с кроватью висела сенсорная стена, на которой можно было писать прямо пальцем. Под этой стеной Виту порой просто лежал, глядя на формулы. Это было куда понятней удовольствия спать на чьем-то плече, а с Кастером, болтая ни о чем, он просто нагло забрался на парня и, слушая его ответы, закрывал глаза.

Это было забавно подложить руки под голову, прямо у него на груди, чувствовать, как бьется чужое сердце, ощущать полувозбужденный член в районе собственного живота, пинаться коленом, чтобы устроить поудобней ногу, и видеть, как на загорелом лице появляется смущенный румянец. Голос у Кастера менялся, и он осторожно прижимал его к себе, посмеиваясь.

Эти глупые нежности, совершенно бессмысленные, успокаивали. Витура это удивляло. Нэйтан любил его трогать, особенно во сне. Засыпать с его рукой на бедре или заднице было нормально когда-то, а потом было мерзко. Даже живя с кем-то, Виту предпочитал спать отдельно и после секса перебираться в гостевую спальню или на диван в гостиной, да хоть на пол. Только со своим подонком начальником Виту все же согласился оставаться в огромной постели, потому что тот не любил прикосновения, да и секс с мужчинами, как теперь было ясно, не любил, но теперь все это значения не имело.

Кастер рассказывал что-то о Пекле, вроде как устрашающее, а Виту растекался по нему довольной плавленой массой и засыпал, совершенно неожиданно оказываясь в самом страшном и до боли знакомом сне.

– Мама, – шептал он очень тихо, спускаясь по лестнице в темноте.

Это было трудно. Ступени были огромными, приходилось цепляться за толстые колонны перил, а еще никак нельзя было отпустить плюшевую собаку, потому что ей тоже было страшно.

– Мама, – снова звал он очень тихо. Громко звать было страшно.

Страшно было даже дышать. Она никогда не оставляла его. Она всегда была рядом, или он всегда знал, где она. Без нее весь мир превращался в страх, а из гостиной при этом доносились страшные зловещие звуки – скрежет, хрипы, рычание, что-то такое неизвестное, дикое, и в движении теней виделись монстры страшных сказок.

Звать уже сил не было, и страх сковывал ноги.

Здесь он всегда просыпался, вскакивал в холодном поту, не понимая, что это за глупости. Сколько он себя помнил, ему снились эта лестница и тени, свет из-за двери, но понять он ничего не мог. Ясным был только всепоглощающий ужас. Он один был по-настоящему реальным, остальное походило на бред, особенно для взрослого ума. Теперь же страх показался совсем не таким. Он был слабым, чужим. Еще один шаг на дрожащих ногах – и страх и вовсе исчез.

Все стало другим. Виту просто смотрел чужими глазами, слышал чужими ушами, смутно понимая, что когда-то все это было частью его самого, но понимал совсем не так. Скрежет вдруг стал отчетливым скрипом дивана. Пружины в нем скрипели, а металлические ножки царапали паркет, рывками скользя по нему, не сильно, но с мерзким звуком. Рычание невнятное, злое вдруг стало знакомым. Это проклятое рычание он слышал над собственным ухом. Хрип смешался со стоном, совсем незнакомым, но щемяще родным.

Хотелось ускориться, подбежать и заглянуть в этот проклятый проем, но повлиять на ход событий было просто невозможно. Тело, через которое он наблюдал, очень медленно боролось с собой, прижимая к груди игрушечную собаку и пытаясь поверить, что та достаточно сильна, чтобы как в сказке победить чудовище.

«Ну же, ну!» – подгонял его нынешний Виту и снова испытывал ужас, слыша хриплый голос, звуки борьбы, еще один вскрик и скрежет ножек дивана.

– Я отберу у тебя сына, и он заменит мне тебя…

Еще один шаг. Собака выпадает из рук, крик застревает где-то в горле.

Спинка дивана скрывает самое страшное, но взрослый искушенный разум легко узнает в веренице звуков грубый секс и рычание самого ненавистного в мире человека. Он не видит женщину, только ее волосы, свисающие светлыми прядями вниз через спинку дивана.

Светильник за их спинами превращал все в силуэты, но эту мужскую фигуру он никогда не забудет. Женщина пыталась его бить, колотила ладонями по его лицу и плечам, а он только посмеивался, рыча.

– Он так на тебя похож, такой прелестный мальчик, стоит любуется нами…

Женщина взвыла, задергалась еще сильнее, уперлась ладонями мужчине в подбородок, а тот сильнее сжал ее горло, перегнул ее шею через спинку дивана. Хруст позвонков Виту уже ни с чем не мог спутать.

Она обмякла, а он продолжал ее трахать, рычать и смеяться, а потом отстранялся с улыбкой и убирал волосы с лица.

– Ну что, теперь я буду любить только тебя.

Он поворачивался к свету и зловеще улыбался, а маленький Витур начинал кричать – звонко и оглушительно даже для самого себя, ничего не понимающий, напуганный, готовый упасть от страха на пол.

– Ее съел монстр, – сказал Виту, неожиданно вспоминая, что именно он отвечал на вопросы взрослых.

Теперь за себя было просто стыдно, хоть разумом он и понимал, что тогда едва ли мог понять, что на самом деле происходит.

– Что? – спросил Кастер, давая понять, что сон давно оборвался, просто собственные мысли его продолжали.

– Я долго спал? – спросил Виту, неловко улыбаясь и все же выбираясь из его рук.

– Может, минут двадцать…

– А ты так и лежал послушным мальчиком? – хохотнул Виту.

– Не хотел тебя будить, у тебя был такой серьезный вид… ты построил во сне бомбу?

– Нет, разобрал, – серьезно ответил Виту. – Еще сигарета есть?

– Да, сейчас…

Кастер смутно понимал, что что-то не так, но вопроса найти не мог, поэтому просто давал Виту мятую сигаретную пачку и зажигалку.

Закурив, Виту затянулся, передал Кастеру сигарету и ответил:

– Он убил мою мать.

– Кто? – почти испуганно спросил Кастер.

– Нэйтан Калибан, – спокойно ответил Виту.

Ему внезапно действительно стало легче. Что-то в голове окончательно сложилось, стало понятней и правильней. Мать его любила, пыталась защитить. Конечно, молодая здоровая женщина не умирает просто так в нынешнее время, и появление Калибана – жителя другой планеты, так быстро, было странным. Просто Виту никогда не хотел об этом думать, боялся понимать, боялся помнить, а теперь стало не страшно.

Формула сложилась. Стену можно вытирать.

– Пиздец, как ты вообще жил-то с его фамилией? – спросил Кастер, снова возвращая ему сигарету.

– Ну, во-первых, для смены фамилии нужны причины. Все верили, что у нас с ним были хорошие отношения, а потом я приду и скажу, что это не так? Зачем мне, его убийце, привлекать к себе внимание? Во-вторых, я сделал себе имя. Кастер, сейчас Калибан – это ученый, физик. Калибан – это я, а он так, жалкий псих из моего прошлого.

– Жестко…

– Чего – уже боишься меня? – с усмешкой спросил Виту, затягиваясь и буквально чувствуя, как внутри действительно становится легче, будто все эти годы он переживал все это и никак не мог принять такую правду.

– Просто поражаюсь. Я бы так не смог.

– Ой ли… Ты все еще жив, так что, скорее всего, ты смог бы и не такое, если бы оно было нужно, а вообще…

Виту быстро отдал ему сигарету и встал на ноги, грозно упирая руки в бока, и не важно, что стоит голышом.

– Мы работать сегодня будем? Или ты уже не хочешь ковырять двигатель?

– Если под вашим чутким руководством, профессор…

– Говнюк бесштанный!

– Сам такой! – отвечал Кастер и с трудом улыбался.

Его такие откровения явно шокировали куда больше, будто он разделял боль Виту, брал себе половину и ужасался, пока тот испытывал блаженное облегчение и тут же спасал Кастера беспечной улыбкой.