Глава 52. То, о чём молчат

Марк вывел её из ванной, крепко держа за плечи, словно боялся, что она может рассыпаться на куски. Он усадил её на изумрудный диван, плотно укутал в тот самый горчичный плед, который когда-то купил в мебельном, и молча ушел на кухню. Вернулся он с кружкой горячего ромашкового чая.

— Пей, — тихо скомандовал он, садясь рядом и притягивая её к себе так, чтобы её голова лежала на его груди. — А потом рассказывай. С самого начала.

Лера судорожно сглотнула, обхватывая теплую керамику ледяными пальцами. Слёзы всё ещё катились по щекам, но внутри, после вспышки паники, осталась только звенящая, выжженная пустота. Она больше не могла прятаться. Стены, которые она возводила пятнадцать лет, рухнули под одним лишь упоминанием мутной речной воды.

— У меня была сестра, — её голос был хриплым, ломающимся шёпотом. — Катя. Она была на четыре года младше.

Марк не шевельнулся, только его рука начала медленно, ритмично гладить её по волосам, задавая спокойный, убаюкивающий темп.

— Мне было двенадцать, ей восемь, — продолжала Лера, глядя сквозь ткань его рубашки в никуда. — Было жаркое лето. Родители работали на даче, а мы оставались в городе. Мы... мы пошли на реку. Они запрещали, но мы всё равно пошли. Компания со двора, подростки. И я тоже хотела казаться взрослой.

Она зажмурилась, и перед глазами снова всплыли выжженные солнцем камыши, стрекот кузнечиков и блики на темной, холодной воде.

— Я сидела на берегу. Рисовала в альбоме. Катя плескалась у самого края, там было мелко. Я просто... я просто отвернулась. На пару минут. Меня кто-то окликнул, или я просто засмотрелась на облака. Я не помню! — её голос сорвался на отчаянный всхлип. — А когда я снова посмотрела на воду, её там не было. Течение было сильным, дно илистое. Её унесло за пару секунд.

Марк крепче прижал её к себе. Он чувствовал, как мелко и часто дрожит её тело, как бьется о его грудную клетку её испуганное сердце.

— Я виновата, Марк, — выдохнула она, вцепляясь пальцами в его рубашку. — Я была старшей. Я должна была следить за ней. А я отвлеклась. Из-за моей глупости, из-за того, что я хотела рисовать, моя сестра утонула.

— Лера, послушай меня, — голос Марка прозвучал низко и твердо. — Тебе было двенадцать лет. Ты была ребенком. Дети не несут ответственности за жизни других детей. Это трагедия, страшная, несправедливая случайность. Но это не твоя вина. Слышишь? Не твоя.

Он говорил это так уверенно, с такой непоколебимой медицинской и человеческой убежденностью, что Лера, обессиленная, наконец поддалась. Она рыдала, уткнувшись ему в плечо, пока слёзы не иссякли, уступив место тяжелому, свинцовому сну. Марк отнес её в спальню, укрыл одеялом и долго сидел рядом, слушая её неровное дыхание.

Но когда Лера уснула, Марк остался в темноте, и его аналитический ум, привыкший складывать симптомы в единый диагноз, начал холодную, безжалостную работу.

Случайность. Трагедия. Вина выжившего. Всё это он понимал. Но в её исповеди была одна зияющая пустота, которую его мозг, как радар, засек мгновенно.

Она сказала: «компания со двора». Она сказала: «мы пошли». Но она ни разу не назвала имени Андрея. Ни в контексте той прогулки, ни в контексте того дня. Она полностью стёрла его из картины того лета, хотя ещё вчера этот мужчина сидел на их кухне и смотрел на неё так, словно они были связаны одной цепью.

Если это была просто трагическая случайность, в которой виновата отвлекшаяся двенадцатилетняя девочка, почему взрослый мужчина спустя пятнадцать лет пишет ей письма о том, что «память требует справедливости»? Почему он говорит «мы не смогли проститьсебе»?

Марк медленно сжал кулаки в темноте. Лера рассказала ему скелет правды. Но самую страшную, уродливую плоть этой истории она по-прежнему прятала. И Марк точно знал: если она не расскажет ему всё сама, ему придется найти ответы самому. Потому что он не позволит никому — даже призракам — угрожать его жене.