Глава 10

Два вопроса. Первый: откуда у Матео взялась эта лодка? Я же помню другую, «Любимую», и помню, что она гораздо-гораздо больше. Вопрос второй, чуть более глобальный: какого хрена тут вообще происходит? Уверен, что на него мне так сразу никто не ответит, и потому сперва удовольствуюсь малым:

— Матео⁈ — крикнул я. — Откуда у тебя эта лодка⁈ Где «Любимая»⁈

— Так она сюда не пролезет! А эту у коллеги взял, чтобы тебе рыбу доставить!

— Какую рыбу-то⁈ Я же ничего не заказывал!

— Спор помнишь⁈

— Помню!

— Ну вот! Не люблю быть должным! Давай уже, готовься принимать!

Лодка поравнялась с зоной погрузки. Матео спрыгнул на берег с ящиком в руках, поставил на землю, открыл крышку, и я тут же впал в состояние шока. И в этом же самом состоянии перманентно провёл плюс-минус следующие полчаса.

В первом ящике оказалась фугу. Не аномальная. И не сказать, чтобы редкая, но… всё-таки обитательница Тихого океана, до которого отсюда плыть, лететь, бежать и ехать не менее пары дней. А она, тем временем, живая — вон, жабрами лежит играет.

Второй ящик — сицилийская ядовитая скумбрия, уже из разряда аномальщины. Оранжевая, как апельсинка, и пучеглазая. Третий ящик — сверхзвуковая корюшка, многоножка от мира рыб, у которой вдоль тела тянутся аж десять пар плавников. Четвёртый — зеркальный карп из заколдованных Тосканских озёр, который при открытии крышки попытался улететь…

И таких вот позиций — тридцать две. Реально, весь мой чек-лист редкой рыбы, который я озвучивал Матео перед тем, как подтвердить спор.

— Матео, — пока я осматривал ящики, рыбак с довольным видом наблюдал за моей реакцией. — Ты где всё это выловил? Это же… редкость. Редкость, которая обитает по всему миру. Ты где всё это поймал?

— Неважно, Артуро, — отмахнулся Матео. — Дорога была непростая, это да. Но самое важное, что долг я тебе вернул.

Началась погрузка. И что же получилось? Получилось, что когда мы с Матео перетащили все эти ящики вниз, в комнату-холодильник, я понял что ходить по ней теперь затруднительно. А уж что-то найти, так вообще нереально. Всё оказалось забито под самый потолок. Рыбы у меня теперь было очень много и… это ведь тоже не совсем хорошо.

Она же пропадёт! Морозить всю эту прелесть — просто преступление. Любой продукт при заморозке потеряет часть вкуса, ну а аномальная рыбина ещё и часть своих аномальных свойств. Короче говоря — морозить жалко, перепродавать жалко, а готовить за бесценок ещё жальче. Плюс местные уже в курсе. Пока с Матео таскали ящики, многие из них тормозили рядом, с любопытством наблюдали за процессом, а потом спрашивали: а что? А кто? А куда? А почему? И, самое главное — КОГДА?

Был бы я один — как-нибудь съехал с ответа. Но Матео! Матео был горд своим уловом и каждому встречному-поперечному рассказывал о том, что в «Марине» скоро будет рыбное меню шире океанских просторов.

И последний момент — я почти уверен, что в Венецианской республике насчёт такой вот непростой рыбы просто обязаны быть прописаны свои нормы хранения, реализации и прочее-прочее. Бюрократы, судя по всему, самые скучающие люди на планете, и как только им подворачивается случай что-нибудь запретить или проконтролировать — они сразу же это делают.

Сидя на табуреточке и глядя в глубины холодильника, я лихорадочно раздумывал над тем, что же мне со всем этим делать. Думал, думал, и ничего лучше чем усиленно торговать не придумал. Отщипнул по рыбке с каждой позиции и пошёл наверх, придумывать меню.

Вечером, когда кареглазка вернулась со своего выходного, я вкратце объяснил ей ситуацию и конечно же нарвался на:

— Артуро, ты ненормальный! Куда нам столько рыбы⁈ Мы же не рыбный ресторан! Это же нам отдельное меню потребуется!

— Ага, — кивнул я. — Потребуется. Будешь сашими?

Я протянул ей тарелку, на которой лежало белое, ничем непримечательное филе фугу.

— Это что? — спросила кареглазка, но потом резко отмахнулась. — Впрочем не отвечай, я не буду. Я лучше вон, лосося съем.

Тут девушка потянулась к другой тарелке, на которой лежало ярко-оранжевое филе сига-мутанта из Мытищ, что по своей ядовитости делал фугу со старта. Если при его разделке нож хотя бы на один градус пойдёт под неправильным углом, едока ожидает диарея и галлюцинации, галлюцинации и диарея. Причём откатить всё это дело невозможно. Нет ни лекарств, ни антидотов. Даже если поддерживать жизнь отравленного и держать его на физрастворе, эффект просто не пропадает вплоть до самой смерти. Ужасная участь.

И обо всём этом я на всякий случай поведал Джулии.

— … то есть от обычной масляной рыбы ты отказываешься, а сига-мутанта так и норовишь попробовать, да?

— Ы-ы-ы-ы! — девушка отдёрнула руку от тарелки с красным филе. — А в руках у тебя что? Что за масляная рыба?

— Эсколар, — соврал я. — Деликатес что в Российской Империи, что в Японии.

— Не аномальный?

— Нет.

— И не ядовитый?

— Вообще ни капли.

— Вот и прекрасно! — Джулия выхватила у меня из рук тарелку, взяла вилку со стола и с видом победительницы по жизни начала наворачивать фугу. — М-м-м-м-м! — протянула она, зажмурившись от наслаждения. — Это нужно запивать! Конан!

— А? — бармен как раз шёл зачем-то на мойку.

— Будь другом, принеси бокальчик просекко!

— Минуту, синьорина Джулия.

Что в итоге? В итоге Джулия съела половину тарелки фугу, нахваливая вкус и текстуру.

— Не то, что это ваша аномальная рулетка! Выживешь, не выживешь, ага! — сказала девушка и гордо удалилась в зал. Я же проводил её взглядом и тут заметил, что на меня как-то подозрительно смотрит Конан.

— Шеф, а это правда масляная?

— Нет, — ответил я.

— Она вас убьёт, если узнает.

— А как она узнает? — улыбнулся я. — Если ты не скажешь, то никто не скажет.

— Есть такая поговорка, — задумчиво сказал лепрекон. — Не помню дословно, но смысл такой: лучше всего держит язык за зубами тот, кому дали лишний выходной.

— Ух ты, — удивился я. — Первый раз слышу. Зато знаю другую: тот, кого кинули в аномальный водоворот держит язык за зубами даже без лишнего выходного.

Конан как-то резко взбледнул, отчего рыжие волосы стали казаться ещё ярче.

— Э-э-э… ладно, — сказал он, схватил поднос с чистой посудой и резко пропал с кухни. Я же последовал за ним.

— А ещё, Конан, работать нужно с уважением.

Тут лепрекон аж вздрогнул.

— Не шутите так, пожалуйста, я всё понял. Я вас уважаю. Очень сильно уважаю!

Дальше день пошёл своим чередом. Выхватывая каждую свободную минуту, я набросал широченное меню из аномальной рыбы. Придумал столько позиций, сколько вообще мог. Внезапный улов Матео нужно было использовать с умом, выгодой, а главное — с выдумкой. Называлось это специальным предложением «Дары Глубин».

Электрическая корюшка в панировке, татаки из трёхглавой нерки, котлетки из щуки-паука… сашими и карпаччо, стейки и пасты, пирожки и салаты, уха и буйабес. Позиции вкусные, названия звучные, ценник недорогой, но, к моему удивлению, «Дары Глубин» заказывали как-то вяло. Мысль о том, что Джулия задумала саботаж я откинул сразу — личные предпочтения личными предпочтениями, но в процветании «Марины» она была заинтересована как никто другой. Так что видимо люди просто боялись нового и, по слухам, опасного.

Поэтому после вечерней посадки я понял, что нужно срочно менять подход.

— Джулия, душа моя, — поймал я кареглазку возле бара. — Нужна твоя помощь. Надо бы дать объявления во все кулинарные издания города. Хотя… не только в кулинарные. Нужно разослать объявление по всем местным газетам о том, что у нас есть куча редких деликатесов. Обычная публика к таким кулинарным экспериментам не готова, а потому нужно собирать гурманов. Уверен, что если хорошенько поискать любителей аномальных продуктов, то вскоре они найдутся.

— Артуро, — Джулия устало вздохнула. — Ты правда не понимаешь, почему не заказывают по спецпредложению?

— Нет.

— Да потому что аномальная рыба действительно опасна. И я вот, например, гостей прекрасно понимаю.

Что ж, в чём-то она права. Я ведь и сам знал немало несчастных случаев, причём необязательно летальных. Тот же летучий карп, если его неправильно выпотрошить, сохраняет эманации обиды на рыбака, который его поймал. И человек, съевший такого карпа, рискует на пару недель впасть в глубокую депрессуху. Или корюшка! Та, что сверхзвуковая. Если не отделить ей все плавники, то едоку придётся провести следующие несколько дней на беговой дорожке, потому что по-другому беспокойные ноги никак не успокоить. Про сицилийскую скумбрию я вообще молчу. Там концентрация агрессии в яде такая, что можно случайно устроить драку с соседом по столику после первого же кусочка.

Но! У меня-то всё нормально!

Будь я человеком, который не разбирается в предмете, я бы никогда и ни за что не подошёл к разделке аномальной рыбы. А я человек, который разбирается в предмете. Помимо знаний, я чувствую её энергию так же, как чувствую эмоции гостей, и если от филе после разделки продолжает фонить чем-то не тем, то я ни за что не подам его к столу. Я ведь не собираюсь никого травить! Мне это зачем вообще⁈

А даже если что-то пойдёт не так, то я смогу быстренько накачать гостя позитивной энергией и нейтрализовать яд. Ведь любой яд априори содержит негатив. Он ведь для того и создан природой, чтобы убивать.

Хотя, если хорошенько вдуматься, то в малых дозах любой яд это лекарство и… грань между добром и злом, если уж копать глубже, вообще не существует. Да и самих понятий «добра» и «зла» тоже. Во всём нужен баланс — вот в чёс я уверен наверняка.

— В любом случае, прошу у тебя помощи, — подвёл я итог разговора с Джулией. — Прямо сегодня обзвони все издания, которые только знаешь. Скажи, что у нас уникальное предложение или… во! Дегустационный сет из аномальной рыбы. Только три дня, предложение ограничено и всё такое прочее… сделаешь?

— Без проблем, — кивнула Джулия.

И тут же мне в голову пришла идея. Светлая, как сам свет. Обижаться на людей за то, что они лишний раз не хотят рисковать — глупо. Но ведь не людьми едиными жива Венеция!

— Ты куда?

— Мне нужно кое-куда сходить, — уклончиво ответил я. — По делам. Если что звоните.

Одновременно с последним ударом колокола Сан-Марко, я вышел прямиком в приятный тёплый вечер. Путь мой лежал недалеко, буквально в соседнее здание. В «Джентльменский Клуб», на заветный чердак. Это ведь, как ни крути, ещё одна точка сбыта, которая может отработать гораздо лучше «Марины».

Поднявшись по лестнице, я толкнул тяжёлую дверь и меня тут же накрыло волной звука, сигарного дыма и веселья. Внутри было… жарко. Вот только сразу же в глаза бросался один странный момент.

Столы для покера и бильярда чуть сдвинули с центра зала, а в самом центре теперь находилось колесо. Каким другим словом назвать эту конструкцию — я не знаю. Здоровенное такое, деревянное — то ли средневековый аттракцион, а то ли орудие пыток.

Вокруг него столпилась толпа народа. Лепреконы и аномалии всех мастей веселились как не в себя — звенели бокалы, слышался пьяный смех. А ещё люстра под потолком подозрительно раскачивалась, как будто на ней висел кто-то, кто не разрешал мне себя увидеть.

Ну а теперь к главному: к колесу за руки и за ноги был привязан домовой. Кто таков — не знаю, и вижу его в первый раз. Старый, седой, и судя по серому деловому костюмчику — явно из компании дона Базилио.

Домовой висел на колесе, и глаза его были полны ужаса. И вскоре я понял почему. Лепреконы и прочие ночные жители подходили к небольшому столику, на котором лежали ножи, платили монетку Шону, раскручивали колесо, а потом метали ножи в крутящегося домового. Конечно же, старались не попасть. И, конечно же, не попадали. Ножи втыкались в дерево, постепенно очерчивая контур старика-домового. А тот в свою очередь орал дурным голосом:

— Не надо! Пощадите, прошу вас, пожалуйста, не надо! У меня жена! У меня дети! У меня внуки! У меня правнуки! У меня праправнуки! У меня…

Ну и так далее. А вот все остальные явно веселились. Кидали ножички, комментировали броски, смеялись. Тут к колесу подковылял один очень-очень пьяный лепрекон, почему-то в одном сапоге. Второй, по всей видимости, либо пропил, либо проиграл, либо попросту потерял. Шатаясь из стороны в сторону, он заплатил Шону монетку, набрал в левую руку ножей и принялся метать. Что характерно — каждый нож втыкался в колесо с идеальной точностью, очерчивая силуэт домового всё чётче.

— Кон-нор! — начала скандировать толпа. — Кон-нор! — а следом послышались точечные похвалы о том, какой же он меткий, ловкий, и вообще молодец.

Я же в свою очередь стоял в дверях, смотрел на всё это и улыбался. И надо сказать, что улыбался не очень-то весело. По-хорошему, мне СТОИЛО бы психануть. Ворваться и самым обидным образом разогнать всё это действо, однако пока что я удержал эмоции под контролем.

Наконец, когда Коннор закончил метать и все дружно ему поаплодировали, я и сам хлопнул в ладоши.

— Минуточку внимания! — сказал я громко, и насколько это возможно спокойно. — Шон! Подойди-ка на пару слов!

— О, Маринари! — расплывшись в радостной улыбке, директор «Клуба Джентльменов» протиснулся ко мне сквозь толпу. — Давненько тебя не было! Как дела⁈ Что новенького⁈

— Потом расскажу, — ответил я. — А сперва развяжите вон того домового.

Шон посмотрел на меня, потом на колесо, потом снова на меня и хохотнул.

— Ой, не-не-не-не, — сказал он. — Мы не можем. Я тебе сейчас всё объясню. Короче…

— Не надо мне ничего объяснять, — перебил я Шона. — Просто развяжите домового и всё.

— Но…

— Развяжи!

Шон замер. Затем, оценив мой взгляд, тяжело вздохнул, подошёл к колесу и ослабил верёвки. Старик рухнул на пол, после чего его тут же подхватили под руки и увели в сторону. Я же кивнул на опустевшее колесо:

— А теперь полезай вместо него.

— Нет, — нахмурился Шон. — Зачем?

— Полезай, говорю.

— Но за что⁈ Я же не косячил!

— Шон, — вздохнул я. — Полезай сам, пока я добрый.

Лепрекон понял, что я серьёзно. Сглотнул больной комок в горле, приблизился к колесу и встал к нему спиной. Другие лепреконы, не сговариваясь, приподняли его, зафиксировали и затянули верёвки.

Я же подошёл к куче метательных ножей, что лежали на столе. И тут же понял, что нихрена они не метательные — лепреконы просто снесли в кучу всё, что сумели добыть. Тут были и столовые, и поварские, и ремесленные, и вполне себе боевые. Я выбрал самые паршивые — обломанные, кривые, косые, и по возможности тупые.

Подкинув ножик на правой руке, я перехватил его с ручки за самый кончик и прицелился.

— Итак? — спросил я. — Вот теперь я тебя слушаю, Шон. Можешь объяснять, что тут происходит.

— Что⁈ — заорал Шон, дёргаясь на колесе. — Что ты собрался делать⁈

Вместо ответа я бросил первый нож. Вжух! Острие вонзилось в дерево в миллиметре от головы Шона. Шон ожидаемо взвизгнул. Вжух! Второй нож вонзился прямо над темечком. Вжух! Рядом с правым плечом. Вжух! С левым. Вжух!

— Эй, Маринари! — раздался возмущённый голос какого-то лепрекона. — Каждому только по четыре броска даётся! Это правило такое! А ты вообще не платил!

Признаться честно, мне было совершенно плевать на мнение «какого-то лепрекона», и потому я просто продолжил бросать.

— Нет! Нет! — зашумели лепреконы. — Правила же! — а потом. — Зачем ты это делаешь, Маринари⁈ Домовой ведь накосячил! Это была просьба дона!

— Так невесело, — сказал я, бросив очередной нож. — Раскрутите-ка его сильнее!

Лепреконы продолжили недовольно галдеть, но приказ выполнили. Двое из них подскочили к колесу и со всей дури «докрутили» Шона, так что он превратился в смазанное орущее пятно. Я же продолжил бросать. Ножи, как заговорённые, втыкались в колесо, очерчивая силуэт Шона. Шон в свою очередь то матерился, а то молился. То визжал, то рычал, то пищал.

В какой-то момент, я понял, что ножи на столе закончились — как плохие, так и хорошие. Тут ко мне подошёл один из лепреконов и молча протянул свой личный нож. Красивый такой, с деревянной рукояткой. За первым подошёл второй, за вторым третий, четвёртый, и так далее. В итоге ко мне выстроилась целая очередь лепреконов, каждый из которых жаждал вручить мне нож.

Видимо, всем стало интересно посмотреть за тем, чем дело кончится. Шон тем временем уже не просто орал — вращаясь на бешеной скорости, он издавал какие-то ультразвуковые вопли. Вжух! Я продолжил бросать, чувствуя, как весь зал замер в благоговейной тишине, нарушаемой только свистом ножей и визгами Шона.

Так происходило… сколько-то. Не берусь давать точную оценку. Может, минута, а может и все десять. Но в конце концов колесо замедлилось, а следом и вовсе остановилось. Шон повис на ремнях: мокрый, бледный, и не донца верующий в то, что жив. А вокруг него, по полному контуру, торчали ножи, и каждый из них сидел в миллиметре от тела.

— А теперь развяжите его, — сказал я. — И будем разговаривать.

Лепрекона отвязали, и солдатиком рухнул на пол. Я же нашарил глазами того самого домового, которого пытали до Шона, и жестом позвал к себе. Наверное, правильней было бы уединиться с этими двумя в кабинете и поговорить за закрытой дверью, но… нет. Ответственность будет коллективной. И разговор тоже:

— Синьор Маринари! — раздался крик из толпы. — Мы не понимаем, в чём причина вашего негодования! — видимо, самый смелый нарисовался.

— А какого хрена вы тут устроили тотализатор на жизнь⁈ — спросил я, глядя на Шона, который всё-таки поднялся с пола и теперь пытался отдышаться.

— Так ведь всё продумано было! — вместо «главного» ответил мне всё тот же голос из толпы. — Вы что⁈ В него бы никто не попал! Мы ведь не такие простые, как вам кажется, и умеем бросать ножи в любом состоянии! К тому же, мы ведь его не сильно раскручивали! Угрозы не было!

— Неважно, — сказал я. — Повторяю вопрос: какого хрена тут происходит? Я думал у вас тут клуб джентльменов, а не клуб психопатов и маньяков.

— Фу-у-у-ух, — наконец отдышался Шон. — Маринари, вообще-то ты теперь виноват…

— Я⁈ — даже боюсь браться за описание эмоции, что накатила на меня в тот момент. — ОБЪЯСНЯЙ!!!

— Это Альберто, — сказал Шон, указывая на домового. — И Альберто сильно накосячил.

— Так и есть, — кивнул домовой.

— Дон Базилио поручил ему дело, и он не справился. Дело-то совсем плёвое, причём. Ко внучке дона Базилио скоро должны прийти подружки на чаепитие, и Альберто нужно было заказать пирожные.

— И?

— И он забыл это сделать, — развёл руками Шон. — В итоге три дня болтался в колесе.

— Ничего не понимаю… а в чём проблема-то?

— Как в чём проблема? Дону Базилио нужно было двести тридцать три пирожных! А двести тридцать три пирожных ты нам поставляешь за шесть дней! До чаепития оставалось всего три дня, когда выяснилось, что у Альберто дырявая голова. Математика, Маринари!

— ****, — вырвалось у меня по-русски.

— Поэтому дон решил, что Альберто накосячил и сказал, чтобы он отбывал наказание у нас. И колесо вот это вот подарил.

Информация было трудноусваиваемая. Или даже НЕусваиваемая вовсе. Бред, возведённый в абсолют, и если бы я сам не был участником всех этих событий, ни за что бы не подумал, что такую историю вообще можно придумать. Чаепитие, подружки, пирожные… и всё это вылилось в то, что старика чуть не угробили.

— Отпустите Альберто, — твёрдо сказал я. — Наказание несоразмерно. Если хотите его наказать, пусть полы у вас подметёт. А то я смотрю, уровень чистоты в клубе начал стремительно падать.

— Не-не! — запротестовал Шон. — Никто никуда не падает, мы убираемся! Просто сегодня грязненько, потому что… ну… мероприятие такое.

— Отпустите, — повторил я. — Альберто.

— Маринари, — вздохнул Шон. — Я-то отпущу. Но ты сам-то понимаешь, что идёшь против воли дона Базилио? Ты ведь так сам на себя беду накличешь.

— Мне ещё раз повторить?

Шон посмотрел на меня с ужасом и с восхищением одновременно. Затем перевёл взгляд на Альберто и коротко кивнул. Старый домовой издал радостный вопль, а потом пулей выбежал из клуба. Я же двинулся следом за ним, а в спину мне летели взгляды… кажется, лепреконы смотрели на меня, как на самоубийцу.

Вернувшись в «Марину», я ещё долго муссировал в голове эту ситуацию. Действительно, как любой мафиози, дон Базилио не обрадуется тому, что его решения отменяют без его ведома. Но, с другой стороны, что теперь-то? Я не мог смотреть, как бедного старика мучают за обыкновенную забывчивость. Не по-людски это. Не по-людски, не по-лепреконьи, и не по-домовушному. По-варварски это…