Глава 45
— Держишься? — спросил через плечо Кир.
— Руками и ногами, — заверила я его, с усилием оторвав взгляд от ртутной, в лучах заходящего солнца поверхности под нами. Мы же туда? Правда, туда? На это дивное озеро? Юху-у!
В следующий же миг грифон сложил крылья и камнем понесся вниз. Я захлебнулась восторгом! Глядя, как зеркальная гладь несётся прямо на нас со скоростью ветра, я завизжала, к явному удовольствию зеленоглазого.
Тит рывком расправил крылья над самой водой, застывая в воздухе, а потом сделал петлю! Мамочки! Меня приподняло и ощутимо усадило в седло. И, если бы я не держалась за нагшаса… нет, я знаю, что Кир никогда не позволил бы мне упасть, но выброс адреналина был просто сумасшедшим!
Прежде, чем спикировать на белоснежный берег, мы ещё несколько раз взмывали к самым небесам, скользили по невидимой спирали вниз, проваливались в воздушные ямы, носились наперегонки с ветром. И я визжала! Мамочки, как же я визжала! Боевой клич целого племени взбесившихся дикарей отдыхает, буквально! И Кир смеялся! Прямо раскатисто хохотал, гад! И пускал грифона в ещё более быстрый, стремительный, безумный полёт!
Вот это была скорость! Даже не так! СКОРОСТЬ!!!
Полёт! Волшебный! Бешенный! Безумный!
Только мы, только Тит, только небо, что то и дело оказывается у нас под ногами, только бьющий в лицо ветер! Мой оглушительный, полный восторга и радости визг, смех зеленоглазого и… недовольное ворчание из левой сумки, свидетельствующее о том, что Беська нашей общей радости не разделяет.
Когда я на покачивающихся ногах и не без поддержки Кира обошла Тита, испытывая непреодолимое желание поблагодарить грифона за аттракцион, показалось, что Тит смотрит на меня с укоризной.
— Бедненький, — принялась я чесать там, где по логике, должно располагаться ухо. — Ты совсем загонял бедную птичку, — укоризненно сказала я, обернувшись на Кира.
Грифон же, словно всё понимал, состроил такие глазки, что даже котику из Шрека далеко.
Кир засмеялся.
— Это он из-за тебя обиделся.
— В смысле? Громко кричала, да? — я принялась чесать и наглаживать с ещё большим усердием. — Прости, милый! Я эмоциональный экстраверт, это не лечится. Когда мне хорошо, я всегда кричу, — сперва ляпнула, потом поняла, что ляпнула. И, что логично, вспыхнула до самых корней волос. Кир, конечно, говорил, что дома у него эта их магическая звукоизоляция, но всё равно вдруг стыдно стало от некоторых воспоминаний.
Зеленоглазый развеселился ещё больше.
— Он волновался, что ты испугаешься, — пояснил нагшас.
— Ах ты мой хоро-оший, — я буквально повисла на шее грифона, млея от удовольствия. — Из-за меня, значит, расстроился…
— А я — хороший? — раздалось за спиной ревнивое.
Со смехом обернулась.
— Ты — самый лучший! — уверенно заявила я, обвивая шею нагшаса руками и целуя в губы. — И отдельное тебе спасибо за проявленное мужество во время знакомства с моими. Вот, ещё один поцелуй. И сюда. Вместо ордена.
Тит, воспользовавшись тем, что объект «тормошения» сменили, и его оставили в покое, взмахнул крыльями и взмыл в небо. Воздушная волна из-под внушительных коричневых крыльев бросила волосы в лицо, пришлось отбрасывать и отплёвываться. В сгущающихся сумерках крылатый силуэт вскоре пропал из виду.
— А я думала, он устал!
Кир покачал головой.
— Чтобы загнать Тита, нужно куда большее, поверь.
— Кстати! Я-таки не упала! — напомнила я. — Ты обещал меня научить управлять грифоном!
— Это то, чего тебе сейчас больше всего хочется? — спросили с лёгкой укоризной в голосе и прикусили мочку уха.
Я ойкнула, чувствуя, что хочется, конечно, но кое-чего другого. И совсем кое-чего другого.
— Если честно, больше всего хочется есть, — призналась я, запрокидывая голову и подставляя шею для поцелуев.
— Поэтому мы здесь и приземлились, — шепнул Кир, прижимая меня к себе.
— Только ли поэтому?
Меня чмокнули в нос и сообщили:
— Здесь растут лучшие унгосхины в Нагшасе.
— Не знаю, что такое унгосхины, но звучит аппетитно! Впрочем, ты их мог назвать, как угодно, хоть трали-вали-ляли-фляли, я бы всё равно слюной изошла!
Унгосхины мы собирали в потёмках. А заодно ещё какие-то фрукты и орехи — что-то из этого звалось маклеей, что-то влитси, что-то трачатой, я, если честно, не старалась запоминать. Отметила только умопомрачительный аромат и внешнее сходство с манго — с жёлтым и оранжевым, а ещё с гуавой и мускатным орехом, только размером с кулак. После «сбора местного урожая» мы очень споро собирали хворост.
В считанные минуты Кир разжёг костёр и на берегу сразу стало уютнее, а обратно, в дом, полный слуг, воинов и магов вообще расхотелось.
Пока я мыла в озере, а потом резала выданным мне складным ножиком-бабочкой фрукты и раскладывала их на плотных зелёных листьях, Кир слазил на самую верхушку дерева с пузатым стволом и нарезал прямо-таки гигантских листьев, наощупь бархатных и тёплых с одного бока. Из них мы соорудили что-то среднее между скатертью и покрывалом, и уют сразу обрёл целостность и завершённость.
Затем мы быстро, жадно и с удовольствием ели, вытирая липкие от сока пальцы прямо о листья. Какие-то фрукты полагалось есть сырыми, что-то среднее между фруктом и орехом Кир жарил на костре, нанизав куски на длинные палочки. На вкус местные фрукты оказались невероятными. Я ничего вкуснее в жизни не ела, о чём и сообщила довольному зеленоглазому.
— Ну, если тебя унгосхины так впечатлили, мне за тебя страшно, — подмигнул он, усмехнувшись. — Мы ведь даже ещё не приступили к главному…
— Блюду? — невинно захлопала я ресницами.
— Ага, — подтвердили, сверкнув зелёными парами. — Основному.
— Хвала Безликой! — воскликнула я, деланно всплеснув руками. — Я уж думала, что приехала на этот курорт, чтобы похудеть!
Кир подавил улыбку и пообещал со всей серьёзностью:
— Не переживай. Эйва. Голодной не останешься.
Закусив губу, я опустила взгляд.
Твёрдые горячие пальцы, пахнущие фруктами, поддели моё подбородок, вынуждая поднять лицо.
— Ты невероятна, — хрипло сказал Кир. — Ты смелая, смешная, уверенная в себе, заботливая. Ты открыто выражаешь свои чувства и желания и одновременно стесняешься, даже краснеешь… Как только я начинаю думать, что увидел тебя, проваливаюсь ещё глубже… Хватаю ртом воздух, барахтаюсь, ощущая себя совсем беспомощным. Это очень… странное чувство.
И — всё. Это — аут. Я даже не знаю, что сказать в ответ на такое. Да и надо ли что-то говорить?