Глава 2

Спалось мне не сказать чтобы отлично, но утром я проснулась не сама, а была разбужена горничной. Очень ответственной горничной, которая тормошила меня и повторяла:

— Ваша Светлость, вставайте. Вам же умыться и переодеться надо. Негоже ежели вас такой люди увидят. Позор это.

— Позор — то, что собираются казнить невиновного человека.

Я приоткрыла глаза и с интересом разглядывала свою горничную, размышляя, значит ли что-то её имя — Эсперанса* — для моего будущего. Самый простой вариант — предложить денег за то, чтобы она осталась в камере, а я вышла в её одежде — отпадал. И не потому, что мне вспомнились её рассказы о том, как её обыскивали до прихода и после ухода к хозяйке, а потому, что нас было невозможно перепутать. Эсперанса была выше меня на целую голову, шире в талии и увесистей в груди, а уж мои золотые локоны с её чёрным богатством спутал бы только слепой. Хотя по объёму они были близки, по цветам — полная противоположность. Да и по характерам носительницы разных шевелюр сильно отличались. Эстефания — сдержанная и холодная, несмотря на возраст, Эсперанса — импульсивная, эмоциональная, не умеющая держать свои мысли в тайне. Нет, теоретически, если бы не обыск, попробовать можно было бы. Уверена, Эсперанса даже согласилась бы привязаться к кровати, а я — попытаться пройтись на цыпочках.

— Да разве ж теперь докажете? — сочувственно спросила она. — Раньше надо было. Хотя и сегодня, когда священник будет вас напутствовать, скажите ему, не теряйтесь.

Но по её тону было понятно — не верит, что с эшафота я смогу уйти целиком, а меня не унесут по частям: одну часть на носилках, вторую в корзинке. Эсперанса поставила на табурет тазик с водой, опустила в неё тряпку, отжала и явно собралась меня обтирать.

— А ванна мне не положена? — поинтересовалась я.

— Да откель тут ванна? Скажите спасибо, что таз с водой разрешили пронести, — она вздохнула. — Хотя весь его обшарили. И вода уже не горячая. Но пока не холодная.

— А завтрак? — я тоскливо огляделась.

В камере, кроме тазика, прибавилось только роскошное платье, в котором я сегодня должна красиво уйти из жизни. Нет, я иногда мечтала походить в чём-то таком, но не один день, который окажется последним.

— Побойтесь Двуединого? Какой завтрак перед казнью?

— Плотный, — теперь вздохнула я. — Понятно, ни ванны, ни кофе, ни какао, ни даже бокала шампанского мне не дадут. Король решил на мне сэкономить.

Итак, мне не досталось не только герцогской кровати, но и герцогского завтрака. Кругом обман. Конечно, мне ничего не обещали, но от осознания этого чувство обманутости никуда не девалось.

— Не говорите так, Ваша Светлость, — всполошилась Эсперанса, испуганно оглядываясь на дверь. — Вы же прекрасно знаете, что перед казнью положен пост, чтобы очиститься душой до того, как предстанете перед господом нашим, одной из его ипостасей. Молю, чтобы это была белая. Да и как иначе? Вы и согрешить-то не успели.

Она сделала правой рукой знак, похожий на круг с точкой посередине, и я сразу вспомнила, что это знак благословения.

— Вам и без того, Ваша Светлость, что-то плохое снилось.

— Почему ты так решила? — удивилась я.

— Вы кричали во сне: «Поворачивай, Макс!» Брата, наверное, вспомнили…

Брат Эстефании, которого действительно звали Максимилиано, погиб два года назад. Но снился мне, разумеется, не он. Снилась мне та роковая поездка, после которой моё тело перестало меня слушаться. И Макс, соответственно, тоже был оттуда. По словам причитавшей надо мной мамы, он не получил ни царапины, удачно подставив мою сторону, и уже утешился с другой. Надеюсь, Эстефания прочтёт мои воспоминания и воздаст ему по заслугам, если её план удастся и она встанет с кровати. Согласилась бы я сейчас на обмен, зная, что он настоящий и меня действительно казнят? Да, потому что жизнь я любила, но жизнь овощем — не жизнь.

Эсперанса сочувственно что-то щебетала, готовя меня к последнему выходу в свет. Обтёрла душистой водой, присыпала волосы каким-то порошком и сразу начала его вычёсывать. И то, и другое пошло на пользу: первое — коже, второе — волосам. Видимые мне локоны засияли, словно после дорогого шампуня и ополаскивателя. Затем горничная начала сооружать на голове причёску, оголяя шею и заставляя меня невольно думать о том, что этой шее сегодня придётся несладко. В воспоминаниях прежней Эстефании я не могла найти ничего, что помогло бы избежать топора палача.

Корсет Эперанса затянула так, что, если бы мне принесли запоздалый завтрак, я бы не смогла пропихнуть в себе ни кусочка. Что там завтрак — я и дышала-то через раз, и то вполсилы.

— Давай ослабим, — выдохнула я.

Выдохи у меня получались куда легче вдохов, поэтому выдыхалось больше, чем вдыхалось. Следовательно, скоро наступит нехватка кислорода и я бухнусь в обморок там, где буду стоять. Конечно, я не почувствую, когда меня будут лишать жизни, но я хотела бы пробыть в сознании до последнего мига.

— Нельзя, — поджала губы Эсперанса. — Вы сегодня должны быть самой красивой. Боженьки, — она всхлипнула, — что же это делается? Вам бы жить и жить… Зачем вам понадобилось травить Его Величество?

— Я не травила.

— Ваша Светлость…

Она укоризненно покачала головой и принялась натягивать и расправлять на мне платье. Нежно-голубое с вышивкой золотом и жемчугом. Жемчуг был точно настоящий, а в отношении золота я не была уверена. Эстефания о таких тонкостях не задумывалась, её нарядами занималась тётя. Та самая, которую сослали в монастырь. А мне, наверное, без разницы. Если бы был шанс сбежать, вышивку можно было бы спороть и продать. Жемчуг так точно. Да ведь на мне целое состояние!

Эсперанса закончила меня одевать, оглядела и неожиданно расплакалась, горько, с подываваниями и размазыванием слёз по лицу. Она любила свою хозяйку и ей было больно её терять.

— Я ещё не умерла, — напомнила я. — Не оплакивай меня раньше времени.

— Вы как ваш батюшка, Ваша Светлость, — она шмыгнула носом. — Того тоже ничем было не пробить, достойный был человек. Он бы вами гордился.

— Тем, что я отравила короля?

— Тем, как вы держитесь.

Меня держало чувство нереальности происходящего и надежда на то, что мой ангел-хранитель, отлучившийся на время аварии, сейчас непременно реабилитируется. Не могу же я так глупо умереть? Я всю жизнь была удачливой особой. До того времени, как связалась с Максом. Видно, мне предоставили выбор: либо удачливость, либо Макс. Я явно выбрала не то. Но сейчас-то я бы не ошиблась.

Уверена, именно ангел-хранитель должен помочь сбежать по дороге. Воображение услужливо показывало закрытую карету, в полу которой я прожигаю дыру имеющимся в памяти гладящим заклинанием. Другого ничего подходящего не находилось, сколько я не рылась в голове, а это можно усилить и… Мысли о том, что карета будет защищена магически, я от себя отгоняла. В конце концов, это задача ангела-хранителя — подстроить возможность бежать, а уж я-то ей не премину воспользоваться. Не мог же он допустить, чтобы я не смогла проковырять дырку в днище кареты?

Как оказалось, мог. Потому что карета для государственных преступников была не предусмотрена, а предусмотрена повозка с клеткой, на которой сразу, как меня туда завели, заискрились голубоватые огоньки магии. Да еще и охрана ко всему этому великолепию прилагалась: четвёрка на конях и двое в повозке, по обе стороны от меня. Причём последние глаз с меня не сводили, словно я была не хрупкой девушкой, а злостным бандитом, готовым выломать прутья клетки голыми руками и придушить тех, кто захочет препятствовать побегу. В таких условиях пол прожигать сложновато, а уж о том, чтобы через прожжённую дырку сбежать — и речи не было.

Пришлось делать вид, что я ничего и не планировала и всю дорогу простоять, потому что сиденья не было, а садиться на солому, которой было устелено дно повозки… Это было слишком унизительно даже для меня, а уж герцогское достоинство унижать точно не стоило. В конце концов, суть обмена — дать мне возможность быстро и почти безболезненно умереть. Герцогиня Эрилейская свою часть сделки выполнила, и её честь не должна была пострадать из-за того, что внезапно жизнь для меня оказалась куда привлекательней смерти.

А жизнь вокруг била ключом, и если это биение отличалось от того, к которому я привыкла, то не людьми и даже не манерой их разговора, а только одеждой. Одежда была непривычной, но прекрасно подходила и яркому солнечному дню, и чистеньким городским улицам с разноцветными домиками. Никакой вони, которая, по мнению учёных-историков, сопутствовала нашему Средневековью и должна была сшибать меня с ног, я не чувствовала. Пахло цветами и летней пылью, жаркой и вездесущей. Ехали мы медленно, но вряд ли для того, чтобы я могла насладиться картинами городской жизни, скорее, чтобы все, кто хотел, увидели преступницу и поняли, что наказание неотвратимо даже для высших сословий.

— Эй красотка, я помолюсь за тебя! Лови!

Я вздрогнула, когда ко мне влетел цветок — пышная роза на толстенном стебле почти без колючек. Охрана тут же огрела кнутом нахала, длинноволосого чернявого парня, но я уже поймала его подарок и теперь с жадным любопытством рассматривала. Роза была сочного красного цвета и запах распространяла такой же сочный, густой, дурманящий. Неожиданно в голову пришла мысль, что она может быть последним подаренным мне цветком, остальные — только на могилку на кладбище. Я нашла взглядом в толпе парня, бросившего розу, и улыбнулась.

— От, лыбится, стерва. И чего лыбится-то? Молитвы читать нужно, ко встрече с Двуединым готовиться, — неприязненно заворчала какая-то бабка. — А не заигрывать с мужиками.

— Так, может, невиновна она, — сказала какая-то добросердечная горожанка. — Такая молоденькая…

— По ейной роже видать, что виновна, — убеждённо прогундосила бабка. — И что, что молоденькая? Они с рождения порченые. Таких давить в колыбели нужно, чтобы королей не травили.

А ведь Эстефания короля не травила. Всего-навсего подлила приворотного зелья, купленного у придворного мага, к которому направила её старшая фрейлина. Ненавязчиво этак направила, намёками, что Его Величество будет куда податливей к просьбам той, в кого влюблён. А чтобы Бласкес продал нужное зелье, пришлось дать магическую клятву, что никому не расскажет ни у кого куплено, ни что за зелье, ни кто направил к придворному магу. Обезопасил, сволочь, себя и свою сообщницу. Интересно, если бы король отравился, они бы поняли, что заигрались или это и было их целью? Но король не отравился, у него сработал артефакт, и получилось, что Эстефания сама оплатила собственную смерть. Недёшево, между прочим, нынче обходятся смерти герцогинь, так что придворный маг на ней ещё и заработал. Впрочем, обогащение точно не было его конечной целью.

Но что было? В придворных играх Эстефания не то что была не сильна, она в них вовсе не разбиралась. Из тех разрозненных кусков, что мне удавалось вытащить из памяти, ничего связного не собиралось. Обидно умереть вот так, даже непонятно за что. Зато выяснилось, что Эстефания действительно не была злодейкой и я, помогая ей избежать наказания, не иду против совести. Возможно, её жизнь в моём теле сложится удачней? Во всяком случае, к королю она вряд ли попадёт.

Мы выехали на центральную площадь, на которой сиял свежими досками помост. На таких будет видна каждая капля крови, и простолюдины убедятся, что никакая она не голубая у благородных сословий. Впрочем, в этом мире особенностью аристократов была не голубая кровь, а сияние — одно из проявлений магии, но доступное почему-то только старым родам. Что ж, сиять мне осталось недолго, зато это будет ярко.

Повозка остановилась, и мою клетку открыли, предлагая выйти наружу. Я медлить не стала, выскочила сразу, даже чуть придерживая себя, чтобы не уронить герцогский престиж излишней торопливостью. Страха не было. Возможно, потому что происходящее продолжало казаться ненастоящим, вывертом моего сознания, пожелавшего уйти от реальности. А может, потому что убежать отсюда не получилось бы: помост подпирала толпа жаждущих интересного зрелища.

По ступеням я поднималась с улыбкой, высоко подняв голову. Розу я продолжала крутить в руках, она ничуть не увяла и продолжала меня радовать и видом, и запахом.

Палач уже стоял на помосте, держа или, скорее, держась за огромнейший топор, на лезвии которого играли солнечные блики. Топор был острым, а руки бугрились мышцами. Эстефания была права: умру быстро. Но это почему-то больше не радовало.

Меня подвели к плахе. Лица людей перед глазами смазывались в одно пятно. В желудке предательски забурчало. А ещё я поняла, что хочу одновременно пить и в туалет. Но это от страха. Скоро я уже ничего хотеть не буду. Наверное, мой ангел-хранитель отвернулся от меня насовсем, а с ним ушла и моя удачливость.

Вместо них по ступеням поднимался толстенький улыбчивый священник. Точно, меня же должны напутствовать в жизнь вечную на глазах у публики. Представление пройдёт по всем правилам.

— Добрый день, дочь моя, — приветствовал меня священник.

Подъём дался ему нелегко, и голос разрывался тяжёлым дыханием, но священник торопился разделаться со своими обязанностями и не дал себе ни минуты отдыха.

— Разве может быть хорошим день, когда собираются казнить невиновного человека? — спросила я. — И вы этому потворствуете, святой отец.

— Не упорствуй в отрицании, дочь моя, — он поморщился. — Иначе привезут артефакт Истины и твоя смерть будет не такой лёгкой, как от руки достопочтенного королевского палача.

Память услужливо подсказала, что артефакт Истины определяет степень виновности и наказывает в зависимости от неё. Смерть, которую он приносит обманувшим, не только очень мучительна, но агония продолжается долго, иногда до нескольких дней. Понятно, почему Эстефания выбрала плаху: как ни крути, она подлила королю смертельное зелье. Но я-то ничего не подливала, а значит, невиновна и проверку пройду. Ангел-хранитель наконец-то вспомнил обо мне и выдал подсказку.

— Я требую проверки на артефакте Истины, святой отец, — сказала я громко, ещё усилив голос магией, и засияла, заставив священника зажмуриться. Но иначе к моим словам не отнеслись бы серьёзно. А так я — в своём праве. Праве Сиятельной.

Толпа загудела, обсуждая свалившееся на неё дополнительное представление. Священник же сделал такую несчастную физиономию, словно я обидела не только его, но и всю церковь в его лице. Дыхание его уже успокоилось, и голос стал мягко-обволакивающим, каким он мог быть с самого начала, если бы его владелец не был столь тороплив.

— Не надо было во всеуслышание заявлять, тогда можно было бы изменить решение. А теперь… Теперь ты сделала свой выбор, дочь моя, — сказал священник. — И уйдёшь без церковного благословения. Но я помолюсь за тебя, дитя неразумное, чтобы смерть твоя была недолгой. Я не оставлю тебя один на один с мучениями.

Но вид у него был такой, словно мучиться собирался он, а не я. Да и то сказать, при его комплекции тяжело стоять на жаре непонятно сколько времени. Так-то коротко благословил — и ушёл в тенёк, попил чего-нибудь холодненького.

Артефакт привезли одновременно с королём. То есть король, конечно, приехал сам, и о том, что он появился на огромном балконе здания Правосудия у меня за спиной, мне стало понятно по раздавшимся восторженным крикам. Наверное, нужно было и мне повернуться и приветствовать его подобающим случаю реверансом. Но вот беда — в памяти не нашлось ни одного реверанса для плахи, поэтому я поворачиваться не стала, всё равно он меня не помилует, так зачем проявлять уважения, которого я не чувствую? Он, можно сказать, собрался под корень вырезать цвет нации в моём лице. Женщины такого не прощают даже королям.

На помост внесли огромный артефакт с мутным кристаллом. Эстефании ни разу не приходилось видеть его в действии, но по рассказам она знала, что кристалл загорается либо зелёным и тогда происходит оправдание, либо красным — и тогда артефакт выбирает замену казни. Мучительную замену, поскольку артефакт был создан в незапамятные времена, когда о гуманных казнях и речи не шло.

Одновременно с артефактом на помост поднялся глашатай и объявил;

— Его Величество король Теодоро Блистательный предлагает герцогине Эрилейской отказаться от проверки на артефакте Истины. Он дарует ей возможность отправиться пожизненно в монастырь.

Предложение было бы заманчивым, если бы я не была уверена, что оно исходит от придворного мага и что мне не только не удастся сбежать из монастыря, но и проживу я там мало, скончавшись от какой-нибудь редкой лихорадки с удавкой на шее. Но если и проживу долго, что за радость от жизни в монастыре? Нет уж, идти, так до конца.

— Я требую проверки на артефакте.

Священник издал горестный вздох. Не верил он, что проверка закончится для меня хорошо. Что ж, на его месте я бы тоже не поверила. Тем не менее голос его прозвучал внятно, зычно и наверняка был слышен в самом отдалённом уголке площади.

— Виновны ли вы, Ваша Светлость, в покушении на Его Величество Теодоро Второго Блистательного?

— Я не имею отношения к этому покушению ни словом, ни делом, ни даже помыслами, — ответила я, так же усилив голос магией.

— Приложите руку к артефакту, и пусть на вас снизойдёт милость Двуединого.

Для этого мне пришлось развернуться к королевской ложе и пройти пару шагов — всё было устроено для того, чтобы король смог насладиться зрелищем. Руку я приложила не без трепета, поскольку хоть и была уверена в том, что ни в чём не виновата, но человеческий фактор ещё никто не отменял. Мало ли какие улучшения мог сделать этому артефакту придворный маг, после которых артефакт указывал бы на виновность любого, кто к нему прикасался?

Но кристалл под моей рукой зазеленел. Сначала неявно — возможно, сказывались мои сомнения, а потом всё ярче и ярче, так что под конец он сиял так, что не заметить этого было бы невозможно.

Я подняла голову к королевской ложе и встретилась взглядом с королём. Боже, почему в памяти Эстефании не сохранилось, что он такой?.. Такой… В голове закрутились подходящие строчки из песни, с поправкой на пол, разумеется:

Потому что нельзяПотому что нельзяПотому что нельзяБыть на свете красивым таким.

Возможно, для семнадцатилетней Эстефании тридцатилетний король казался дряхлым старцем, но для меня он был мужчиной в полном расцвете сил, практически воплощением идеала: высокий, прекрасно сложенный, с лицом, словно вылепленным талантливым скульптором после многочисленных проб и ошибок в достижении совершенства, а потом раскрашенным не менее талантливым живописцем, правда, со склонностью к мрачным тонам. Чёрные глаза, чуть вьющиеся тёмные волосы и приятная смуглость, которая бывает только у тех, у кого с солнцем взаимная любовь.

Собственно, при первом же взгляде на него стало понятно желание любой особы женского пола напоить этого индивида приворотным зельем, а ещё стало понятно, что это действие заведомо обречено на провал, потому что его уже столько раз поили, что там несомненно выработался полнейший иммунитет.

Как жаль, что в комплекте с такой внешностью мозги обычно не идут — природа любит равновесие.

* Эсперанса — исп. Esperanza — «Надежда»)