Глава 29. Доброй ночи

Мама целует мои руки и плачет. Чувствую себя так, будто меня пробили арматурой сотни раз, а после придавили бетонной плитой. Вместо мозгов — слизь, а глазные яблоки словно надули ядовитым газом. А можно сказать проще: пропустили через мелкую мясорубку, а после из фарша, который успел подпортиться, вновь попытались слепить человека.

— Макарушка.

Темное пятно рядом с ней спрашивает меня голосом отца:

— ты как?

БОЮСЬ, что я не могу ответить. Язык распух и прилип к небу, поэтому я лишь закрываю глаза. Хочу обратно в темную тишину, в которой я слился с пустотой и стал ничем. Там за гранью нет Макара, который очень любит усложнять себе и другим жизнь.

Перед тем как нырнуть в темноту, за долю секунды перед глазами пролетела вся моя жизнь. Да, очень тривиально, но впечатляюще, да так впечатляюще, что я бы предпочел после этого не открывать глаза.

Ребенком был сложным, подростком мрачным и вечно недовольным, в юности разбавил все несчастной любовью, а после вылупился в мужика, который живет „лишь по четкому плану и без лишних эмоций, и из всего этого выбивается Жанна.

И речь тут не о любви, дикой страсти или одержимости. Если Уля сорвалась в истерику, физическое насилие и поножовщину, то меня переклинило на ее сестре.

Почему?

— Макар, — шепчет мама, — Уля тоже здесь. Она рядом. Ты нас всех напугал.

И почему, когда Уля застукала нас на кухне, мне полегчало, будто я вскрыл гнойник, который давно зрел и прорывался наружу? И ведь я прекрасно понимал, что Жанна — хитрая и пронырливая дрянь, которая решила спихнуть сестричку.

Лену все устраивало, и наша связь могла бы длиться годами, как хроническая болезнь, а вот Жанна стала катализатором, который бы рано или поздно рванул.

И я был в курсе того, что Уля каждый день с утра пораньше, обычно в одно и то же время спускается на кухню. Растрепанная, сонная и уставшая. Да, Дина права. Я хотел, чтобы моя жена узнала о моих изменах, увидела во мне ту грязь, которая копилась годами и на которую я сам не хотел смотреть, ведь ее бы пришлось вычищать, как и гной из моей раны в боку.

Вычищать, промывать, а после пришлось бы задаться вопросом, кем в итоге я хочу стать и кем встретить свою кончину. Мерзавцем, который может похвастаться лишь удачными сделками? Так и напишем на моем мраморном надгробии «Разводил партнеров на миллионы и выгодные для себя условия»?

Издаю, хриплый смешок, который расползается в легких болью.

— Что, Макарушка? — мама сжимает мою ладонь. — Поговори со мной.

И сыном я хорошим не был, чтобы принять эпитафию, полной материнской и отцовской любви. Встречи по расписанию, разговоры рассчитаны по минутам и лишены теплой радости и искренней заинтересованности.

— Как у тебя дела, мам.

Пусть мой вопрос несвоевременный и глупый, но именно сейчас я готов послушать сплетни или разговоры о том, что надо менять садовника, который неправильно стрижет кусты и газон. Я даже буду рад жалобам на отца, который тайком ест сливочное масло, а ему нельзя, ведь у него повышенный холестерин.

— Уля, чего ты молчишь? — шепчет мама. — Возьми его за руку. Ему же важно, что мы рядом.

— Дерьмово выгляжу, Улиточка? — хрипло отзываюсь я и приоткрываю веки.

Стоит у двери и похожа на бледное приведение. Глаза огромные руки спрятаны за спину. Неожиданно нахожу ее очаровательной и хочу услышать ее тихий голосок с каким-нибудь вопросом, но она молчит.

Опять разочарована тем, что я жив? Вот от супруги мне не стоит ждать теплых слов ни в речи перед похоронами, ни в эпитафии на памятнике. Та Уля, на которой я женился, уже бы плакала у меня на груди, гладила лицо и заглядывала в глаза с обещаниями, что все будет хорошо и мы справимся. И, черт возьми, я хочу справиться и дойти до “все будет хорошо", потому что на меня опять накатывает знакомая липкая слабость, ломит кости и мышцы схватывает судорогами.

Уля бесшумно подходит к койке, наклоняется и всматривается в глаза. Не с жалостью, не с влюбленностью, а со злостью и решительностью:

— Кто-то обещал, что не оставит сына.

— Было депо, — сквозь боль и сдавленно отвечаю я.

— И меня не устраивает роль вдовы, Макар, — едва слышно шепчет она. — Я не хочу носить по тебе траур.

Мать с отцом недоуменно переглядываются. Вряд ли они поняли ее намек, что по такой скотине грешно даже играть тоску и отчаяние, но Улю они еще не видели и не слышали такой.

— Траур был бы тебе к лицу, Улиточка, — с трудом улыбаюсь, и правую сторону лица простреливает болью.

Наклоняется ближе. Ее губы почти касаются моего уха, а шепот походит на шелест листьев в майский полдень:

— Ульяна, Макар, — делает паузу, сглатывает и продолжает еще тише,. Мне приходится напрячься, чтобы разобрать ее слова. — И ты ведь прекрасно осознаешь, что я не смогу молчать после твоей смерти. Подумай о репутации семьи. Жена Быкова Макара устроила поножовщину из-за его измен, в том числе с сестрой супруги. Это тянет на ток-шоу.

Немного отстраняется и щурится. Блефует. Мило так и с очаровательной наивностью. Она не тот человек, который будет трясти грязными трусами на публике. Да, она может сдуру признаться моим родителям, но... ток-шоу? Мое лицо перекашивает улыбкой, которая должна выразить предсмертное умиление.

— Доброй ночи, — в палату входит Слава и стягивает с головы голубую хирургическую шапочку и отбрасывает в сторону, — если, конечно, можно так выразиться в данной ситуации.