После пророчества Филиппа Лике стало холодно и страшно. Она улеглась в неубранную с самого утра постель, потянула на себя одеяло и укуталась в него, как в кокон. Что, если Филипп прав и ей действительно придется уйти из этой квартиры в суровую неизвестность? И куда? К Филиппу?

С ним было хорошо играть в любовь, красивую, страстную, как в кино. А вот жить… Он точно не будет плясать под ее дудку, им не повертишь, как Алексеем, и шубы точно не выпросишь. А что, если и правда придется перебраться к нему, в неплохую, но все же съемную квартиру?

Внутренний голос осторожно нашептывал, что Филипп этому совсем не обрадуется, однако Лика придушила страх в зародыше, поглядела в зеркальце и улыбнулась: ну как от такой красоты можно отказаться? Да и вообще, с чего разводить панику? Ну, задержался человек на сутки, ну, не предупредил… Однако тот же самый голос ядовито напоминал, насколько пунктуален Алексей и не в его правилах задерживаться без предупреждения. От расстройства Лика еще немного поплакала, представив себе несчастного Тарасова, умирающего где-то в разбитой машине.

Почти в семь вечера телефон засвистел, оповещая о пришедшем смс. Лика схватила мобильный и с облегчением вздохнула. Ну наконец-то…

Нахмурившись, она прочла сообщение, потом еще раз и, недоуменно сдвинув брови, попробовала перезвонить. Телефон соединять отказался. От злости она снова и снова давила на кнопку вызова, но мобильный лишь издевательски подмигивал, ядовито сообщая, что соединения нет.

Лика сделала еще несколько попыток. Во время паузы к ней пробился Зуев.

— Лика, он мне смс прислал, — сообщил Виктор. — Застрял в каком-то Юдино… Господи, где это?..

— Да, мне тоже, — прервала Лика. — Вить, надо его как-то выручать, да?

— Попробую ментов напрячь, — досадливо ответил Виктор. — Проехать туда нельзя, из города не выпустят… Ладно, я сообщу, как только что узнаю. Пока.

— До свидания, — вежливо попрощалась Лика.

После Виктора позвонил Филипп и недоуменно проговорил:

— Слушай, я чего-то не понимаю, но, похоже, Алексис подает сигнал SOS. Уже трое сказали, что он застрял в какой-то деревне. Мне, кстати, тоже прислал сообщение. С чего такая истерика?

— Вот видишь, — удовлетворенно произнесла Лика. — С ним все в порядке! И, кажется, он ничего не знает.

К тому моменту, когда завывающая на разные голоса тьма поглотила скелеты деревенских домов, Алексей и Ольга совсем выбились из сил. Мышцы уже деревенели от холода, а мокрых, замерзших ног оба почти не чувствовали. Если сравнивать собственные организмы с батарейками, то зарядка была почти на исходе, а стрелка опасно кренилась к мертвой зоне, ближе к нулю, после которого наступал полный коллапс.

Дома, к которым они подходили, выглядевшие в неверном вечернем свете более-менее прилично, на деле оказывались руинами с выбитыми стеклами, проваленными крышами и еще бог знает чем внутри. В проемах окон и дверей шевелились тени, протягивая к путникам скрюченные пальцы.

Деревенька была небольшой, всего в одну улицу. Судя по остовам фундаментов, дома когда-то стояли в два ряда слева и рядом справа. Левая часть Юдино сползала с небольшого холма вниз, где, видимо, было озеро, стянутое льдом. По краю берега виднелись густые заросли камыша, придавленные толщей снега.

Шагать по деревне, выдергивая ноги из белого плена, было ничем не легче, чем по чистому полю. Сперва путники прошли вдоль единственной улицы до конца, надеясь отыскать убежище, но поняли, что от домов не осталось почти ничего. Последняя изба зияла громадной дырой в крыше, через которую виднелась развалившаяся печная труба.

— Тарасов, я не могу больше, — хрипло выдохнула Ольга. Закашлявшись, она привалилась к чудом сохранившемуся столбику забора и, тяжело дыша, уставилась на темнеющую улицу.

— Надо идти, Оль, — быстро ответил Алексей.

— Куда? — простонала она. — Мы уже все прошли. Может, остаться тут? Зайдем внутрь, все не так будет задувать?

— Там второй ряд есть. Давай, давай, это недолго. Если не найдем ничего лучше, вернемся сюда.

Ольга помотала головой и закашлялась.

— Иди. А мне и тут хорошо.

Увидев, что он собирается возразить, Ольга безразлично добавила:

— Я устала, Леш. Сил совсем нет, ноги окоченели. Сходи один, а я тут подожду.

— Ты замерзнешь, если сейчас усядешься, — рассвирепел он, но, увидев, что его тон уже не действует, сбросил перчатки и стиснул замерзшими ладонями ее холодные, покрытые снежной коростой щеки. — Уснешь и замерзнешь. Оль, надо проверить. Совсем стемнеет скоро. Что, если я уйду один и заблужусь? А ты будешь тут сидеть совсем одна?

Она подняла голову. В полумраке ее взгляд был темным как ночь.

— Оль, пошли. Если ничего не отыщем, зайдем в любую развалюху, попробуем там что-нибудь поджечь, костер разведем…

— Ты неисправимый оптимист, Тарасов, — усмехнулась Ольга непослушными губами. — Зимой, на ветру собираешься разводить костры?

— Давай, давай, — Алексей торопливо потянул ее прочь от зияющего пустыми провалами окон дома. — Последний рывок. Господи, как же холодно…

Он потянул ее за собой, увлекая к склону холма, на котором, кренясь, стояло еще несколько домишек с остатками столбов, разграничивающих огороды. Огороды спускались вниз, к замерзшему озеру. Волоча Ольгу на буксире, Алексей вспомнил, что видел такое в деревне у своей бабушки. Люди таскали воду вверх, поливали грядки, стирали что поплоше. Колодцы имелись не у всех, а единственная колонка на улице часто не работала.

Маленький Алеша таскал воду из озера, когда приезжал в деревню на каникулы «отдыхать», потому что здесь был свежий воздух, здоровая пища, солнце, хотя ему, конечно, больше хотелось в Крым. Но на это не хватало денег, потому родители и отправляли его к бабушке. Та была доброй, разрешала гулять допоздна, а утром, сунув в руку теплый, прямо с грядки огурец, требовала, чтобы не заплывал далеко.

Бабушка, бабушка, как же я дошел до жизни такой?.. Отогнав воспоминания, Алексей решительно направился вперед.

Идти здесь было еще тяжелее. Ольга поминутно спотыкалась, натужно кашляла, смахивала рукой колючие снежинки с лица, и по ее тяжелому дыханию становилось понятно, что долго она не протянет. В закатных сумерках Алексей старательно обходил препятствия в виде поваленных жердин, если успевал заметить их. Вскидывая взгляд на дома, он шагал мимо тех, что не имели над собой крыши. Вдалеке ахала на разные голоса железная дорога, и в тишине этот звук казался излишне громким и нереальным.

Путники так вымотались, что когда очутились где-то в середине деревни перед домом, выглядевшим совсем не разрушенным, то даже не обрадовались. Рассмотреть в темноте, насколько он поврежден, было невозможно. Закрытые ставни оказались заложены тяжелыми перекладинами со штырями, уходящими куда-то в стену. Оставив Ольгу у завалившихся вбок ворот, Алексей дернул за перекладину, стряхнув с нее снег.

Ставни не дрогнули.

Алексей потянул одну створку на себя, и та открылась с громким треском. Протянув руку вперед, еще не веря своим глазам, Алексей нащупал пальцами тускло блестевшую твердь.

— Оля, тут стекло.

— Что?

— Стекло, говорю. Не битые стекла. Дом, возможно, целый. Попробуем войти.

Чувствуя, как заколотились сердца, они прошли сквозь повалившиеся пролеты забора во внутренний дворик, маленький, с какими-то сооружениями, даже во мраке выглядевшими не слишком надежными.

— Если даже дом развален, может, тут есть баня, — сказал Алексей, щурясь в темноту. — А в бане — печь. Тогда мы в два счета согреемся…

Ольга не ответила и снова закашлялась. Алексей бросил на нее косой взгляд, отметив, что она стоит как-то странно, согнувшись, ухватившись за грудь, а через мгновение она снова стала кашлять. Ее внезапная сутулость, такая знакомая по прошлым временам, когда Ольга болела, вызвала неприятное, сосущее чувство тревоги и отчаяния, заставив Алексея двигаться быстрее.

Пройдя сквозь крытый, в духе казачьих станиц, дворик, они в кромешной темноте поднялись по ступенькам высокого крыльца. Вытянув руку вперед, Алексей нащупывал дорогу вслепую. Ольга шла следом, вцепившись в его дубленку и боязливо озираясь по сторонам, словно опасаясь нападения чудовищ из дальних углов.

В глубине дворика, казалось, что-то темное шевелилось и ворочалось, но, скорее всего, это был ветер.

У дверей Алексей остановился. Замерла и Ольга, выглядывая из-за его плеча.

— Заперто? — безнадежно спросила она.

— Да нет, смотри, даже приоткрыта дверь. Войдем?

— Постучи только.

— Зачем?

— Ну… мало ли. Вдруг там кто-то живет.

Ему хотелось напомнить, что вокруг все заметено снегом, следы отсутствуют и в доме нет огней, но потом он подумал, что спорить нет смысла, и несколько раз тяжело стукнул кулаком в рассохшуюся дверь. Гулкие удары показались обоим оглушительными. Ольга вздрогнула. На стук никто не ответил. Алексей выждал еще немного, а потом толкнул дверь.

Она подалась не сразу, а открывшись с неприятным скрипом, продемонстрировала их взорам небольшие вытянутые сени с длинной лавкой, заставленной флягами, пустыми банками и заваленной старым тряпьем. Несколько бидончиков и разбитых банок валялось прямо на полу, словно кто-то неведомый раскидал их в ярости. Воздух был кислым, с неприятным, смрадным душком тухлятины, слежавшихся грязных тряпок и чего-то животного, не то кроликов, не то кур, — извечный, въедающийся в стены деревенский запах. С потолка гирляндами свисала заснеженная паутина, образуя призрачный занавес. В конце сеней виднелось окно с разбитым стеклом, в которое сильно дуло.

— Хозяева! — позвал Алексей хриплым голосом. — Ау, хозяева! Есть кто живой? Можно войти?

Не дождавшись ответа, Алексей прошел вперед и толкнул вторую дверь. Она не поддавалась. Алексей нажал сильнее, однако результат был прежним. Рассердившись, он что есть силы двинул по двери плечом. Та затрещала, подалась на пару сантиметров, но не открылась, словно ей что-то мешало. Отойдя к стене, Алексей с хэканьем двинул дверь ногой, потом еще, и еще.

Невидимая преграда сдвигалась с места под градом ударов и наконец, судя по звукам, с грохотом развалилась. Алексей нашарил в кармане зажигалку и чиркнул кресалом.

— Прошу пардону, — выдохнул он, а потом, сунув голову в щель, крикнул: — Алё! Есть живые? Мы тут немного заплутали…

— Леш, — прошептала за спиной Ольга. Он обернулся и недовольно свел брови на переносице, мол, чего еще?

Ольга стояла за дверью, нагнувшись, пытаясь разглядеть что-то в темноте. Он сделал шаг назад и опустил руку с зажигалкой вниз. Ольга отогнула оторванную клеенчатую материю и приладила ее на место, потом подняла глаза на Алексея.

— Что? — не понял он, а нагнувшись, увидел.

Клеенка была разодрана в клочья. На деревянных косяках виднелись глубокие борозды, а на полу лежали выломанные щепки и труха, высыпавшаяся из обивки.

— По-моему, это следы когтей, — прошептала Ольга трясущимися то ли от холода, то ли от страха губами.

***

Погони почему-то не было, и Ванька, валявшийся в снегу, это понял достаточно быстро, наверное, от холода, крючившего покрасневшие пальцы. Забросив автомат за спину, он бодро потрусил прочь от трассы по укатанной дороге, ведущей бог знает куда. И если поначалу адреналин заставил Ваньку потеть, то очень скоро беглец замерз, однако упрямо шел вперед, то и дело оборачиваясь — не догоняют ли его «гайцы» на внедорожнике.

Думать о том, что придется с ними сделать, не хотелось.

Подстежка от бушлата почти не спасала ни от ветра, ни от мороза, к тому же в ней не было карманов, а трехпалые армейские рукавицы остались в машине. Ванька поджал пальцы и сунул кисти рук в коротковатые рукава. Дорога шла под уклон, снег бил в лицо, заметая следы. Это хорошо, никто не увидит, хотя вряд ли на след поставят собак или индейцев из племени винету, умеющих читать отпечатки на голых камнях.

Очень скоро ему захотелось есть и пить, а ноги гудели от усталости. То и дело притормаживая, Ванька с тоской оглядывался на трассу, подумывая: не вернуться ли? А что? Можно тормознуть еще какого-нибудь лоха и заставить отвезти куда надо. Под дулом АКС все становятся сговорчивее и возражать не будут.

А какие у вас аргументы против поездки? У меня вон — четыре рожка, и в каждом тридцать патронов калибра пять-сорок пять. Довольно убедительно.

Когда ноги начали умолять о передышке, Ванька остановился и, ежась от мороза, огляделся по сторонам. Вернуться? Да, пожалуй, стоит, пока еще не слишком далеко. Или, все-таки не надо? Мало ли кто ждет его на трассе? Теперь можно не сомневаться, что побег обнаружили, а этот вшивый водитель-инженеришка сдал его ментам.

Слева, довольно далеко от дороги стояло что-то непонятное, какие-то сероватые пирамиды, наполовину заметенные снегом. Щурясь, Ванька долго не мог сообразить, что это такое, а потом до него дошло: ну конечно, скирды. Повеселев, беглец решительно свернул с дороги и, то и дело теряя валенки, пошел к ним.

К тому моменту когда Ванька добрался до первой скирды, он уже изрядно запыхался. Привалив автомат к плотной стене из соломы, парень решительно начал делать в ней дыру. Добросовестно сметанная скирда сопротивлялась изо всех сил, но Ванька, исколов руки, все дергал и дергал новые пучки, расширяя лаз сперва снаружи, а потом уже изнутри. Когда в скирде образовалась маленькая уютная пещерка, он забрался туда, втащил автомат и заложил вход соломой, оставив небольшое отверстие для воздуха.

Вот, так хорошо. Никто не увидит. Можно пересидеть.

Времени на это было потрачено довольно много. На улице уже почти стемнело. В новом убежище из скошенной соломы вскоре стало тепло. Ваньку от этого, а также от выпитой в машине водки разморило и начало клонить в сон. Осоловело хлопая глазами, он стал зевать и возиться на импровизированном ложе, устраиваясь поудобнее. Что-то твердое, лежавшее в кармане армейских штанов вдруг ожило и завибрировало, оглашая пещеру из соломы нервной трелью. Испугавшись, Ванька выудил из кармана отобранный мобильный, увидев на экране короткую надпись: «Вызывает жена…»

Даже у этого инженеришки есть жена, которая его «вызывает». А вот у Ваньки жены нет и теперь, наверное, уже не будет, потому что Анька выходит замуж за Димку, с которым они все детство просидели на одном горшке, лазали по заборам и курили на веранде детского садика, прячась от родителей.

Димка, Димка… Иудушка.

От злости Ванька даже проснулся и, сбросив звонок от неизвестной ему жены, стал торопливо набирать номер Аньки, сучки, предательницы, проститутки, номер, запомненный им раз и навсегда, простой, с тремя пятерками в конце. Только бы на счету были деньги…

— Алло? Алло, кто это?

От ее голоса Ваньке стало плохо. Стиснув зубы, он с трудом прокряхтел:

— Аня…

— Алло, алло, кто это?

— Аня! — воскликнул он более отчетливо.

— Да. А это кто?

Она все еще не узнавала, и тогда Ванька заорал:

— Конь в пальто! Не узнаешь, что ли?

Она испуганно ойкнула. Вдохновленный ее замешательством, Ванька продолжил сладким от бешенства голосом:

— Как тебе живется, любимая? Сладко спится у Димки под боком, сучка продажная?

Она молчала. Боясь, что Анька сбросит звонок, Ванька торопливо зачастил:

— Ну, и как Димка тебя трахает, целка валдайская? Мне ты, значит, не давала, потому что я — голытьба, а перед ним сразу ножки раздвинула? Ты ж, шалава, меня ждать обещала, письма присылала. Что ж ты, сука, подстилка хренова, сразу мне не сказала, чтоб я не надеялся?

В трубке послышалась возня, а потом уже другой голос, знакомый с детских лет, резко произнес:

— Не звони сюда больше, урод.

— А это кто тут нам грозит? — хохотнул Ванька. — Никак женишок? Здорово, кореш, как дела? Пока не родила, а?

— Завали хлебало! — рассвирепел где-то на родине друг детства Димка. — Закрой свой поганый рот, понял? А не то я…

— А не то — что? — захихикал Ванька, потом добавил, подпустив в голос металлу: — Ты, Димася, теперь ходи оглядывайся. Я ж к вам на свадьбу собираюсь, да с подарком. Вон он, рядышком со мной лежит. Ох, хороший подарочек, на всех гостей хватит. Так что ты заранее побеспокойся, на кладбище участок застолби, ушлепок…

В ухо ударила тишина, и последние слова, брызгая слюной от ярости, Ванька прокричал в пустоту, а после, отшвырнув телефон, разрыдался от злости и обиды. Он плакал долго, всхлипывая и подвывая, размазывал по лицу слезы и сопли, нервно курил, выдыхая дым в окошечко, потом неожиданно уснул, вымотанный переживаниями и усталостью.

Снилось Ваньке, что он сидит на берегу озера, куда часто ездил купаться и отдыхать, и день невероятно жаркий. Спину припекало солнышко, в воде плескался друг Димка, счастливый и довольный, и Ванька тоже был во сне счастлив. Димка орал что-то и махал руками, но во сне парней почему-то окружала гулкая тишина. По берегу бегала болонка Муха, которой давно не было в живых — попала под машину на глазах у Ваньки в далеком детстве, дурная, сволочь, но сейчас она, живая, носилась вокруг белым комком шерсти. Ванька крутился на месте, подставлял солнцу спину и все хотел увидеть Аньку, которая тоже сидела где-то на берегу, но рядом стоял армейский повар Колька Бушуев в грязном белом халате, жарил шашлыки, бешено махая на них газетой, отчего дым летел Ваньке в лицо, и он начал кашлять и задыхаться. В глазах защипало. Ванька потянулся потереть их и внезапно обнаружил, что совершенно голый лежит не на пляже, а на столе, покрытом красной скатертью, как в армейском клубе, где крутили второсортные фильмы, а сверху падает бархатный занавес с вырезанными на нем дырами. Заорав, Ванька бросился было прочь, но во сне он оказался связан по рукам и ногам. Занавес упал, накрывая удушливой смрадной волной, а запах дыма стегнул по ноздрям, заставив закашлять.

Ванька подскочил с воплем, не сразу сообразив, проснулся он или нет. Тесная пещерка из соломы оказалась затянута едким дымом, и в ней было не то что тепло — жарко. Заложенный выход как-то подозрительно отливал оранжевым. Пару секунд Ванька, откашливаясь и прикрываясь рукавом, не мог понять, откуда этот свет, а потом из дымящейся соломы вырвался язык пламени. И еще один. И еще.

Заорав, Ванька попятился вглубь пещерки, и на него тут же стали падать пучки соломы. Огонь весело трещал, пожирая легкую добычу. В дикой панике, задыхаясь от дыма, Ванька стал, ломая ногти, рвать сухие стебли, копая новый ход, но быстро понял, что это займет слишком много времени. Под ногой забренчал автомат. Подхватив его, Ванька зажмурился, оттолкнулся ногами и, пробив телом заложенный выход, вывалился наружу и начал кататься по снегу. Все ему казалось, что он горит.

Когда Ванька, наконец, откашлялся и отдышался, размазывая по щекам сажу и копоть, скирда уже полыхала. Яркое пламя, плюющееся в небеса снопом оранжевых искр, заставило отступить подкрадывающуюся ночь. Подкопченный Ванька зло таращился на гигантский костер, не зная, что делать дальше. Видимо, в растрепанных чувствах он не потушил окурок, и тот, медленно тлея, подпалил солому. Теперь, помимо рукавиц и тулупа, в число потерь вошли еще и отнятый мобильник и армейская шапка.

Если его ищут, этот факел увидят за несколько километров, и тогда дела плохи. Можно залезть в другую скирду, но там точно найдут. Подумав, Ванька решил вернуться на трассу. Отряхнув снег, он встал, поднял куцый воротник подстежки, забросил на плечо автомат и вдруг застыл в растерянности.

Метель, плотная, как рыбацкая сеть, полностью скрыла дорогу. Увидеть ее в кромешной тьме было невозможно. Перепуганный Ванька начал оглядываться по сторонам, пытаясь понять, с какой стороны подошел к своему сгоревшему убежищу, но из-за той паники, когда он носился вокруг костра, сбивая с одежды мнимый огонь, парень совершенно потерял направление. Щурясь, Ванька всмотрелся во мрак, надеясь найти другие скирды, припомнив, что его стояла первой, и наконец с облегчением вздохнул. Обозначив направление, он поправил ремень своего АКС и неуклюже зашагал прочь от огня обратно к дороге.

Идти пришлось почему-то слишком долго. Медленно передвигая ноги в тяжелых валенках, Ванька натужно дышал, пытаясь разглядеть во тьме огни трассы, даже не подозревая, что идет в противоположную от нее сторону. На короткий момент в его замерзающей голове мелькнула мысль, что под ногами вроде бы как запорошенный снегом лед, а те спуски и подъемы, на которые он карабкался, скорее всего, берега реки, но это соображение быстро ушло, задавленное паникой. Страх медленно сдавливал своими кольцами, словно голодный удав, и когда Ванька всерьез задумался о том, чтобы вернуться к еще виднеющемуся кострищу, где-то далеко впереди мелькнул огонек.

С трудом протиснувшись сквозь приоткрытую дверь, Алексей нагнулся, пытаясь разглядеть в темноте, куда ступает. Позади слышалось сопение Ольги, которая тоже лезла внутрь, слишком напуганная, чтобы оставаться в сенях.

— Что там? — хрипло спросила она, зависая над ним.

— Не знаю. Посвети.

Она чиркнула кресалом. Тусклый огонек зажигалки слегка отодвинул тьму к углам, высвечивая крохотную кухоньку, загроможденную большой русской печью, столом и чем-то вроде старомодного буфета. На полу валялись какие-то коробки и тюки, а дверь подпирал сдвинутый Алексеем железный сундук, об угол которого Ольга тут же стукнулась ногой и громко охнула.

— Что? — испугался Алексей.

— Ничего. Ударилась.

Она отступила к стене и стала шарить по косякам и рядом, выискивая выключатель, и очень быстро нашла, надавив кнопку в отчаянной надежде.

Свет, разумеется, не зажегся. Даже пытаться не стоило.

Алексей тем временем, спотыкаясь и шипя сквозь зубы матерные ругательства, пробрался к столу, шаря по нему руками. От его силуэта на стену падала неверная скачущая тень, жуткая и потусторонняя, как неведомый зверь бабай, которым Ольгу пугали все детство.

— Тут вроде бы свечка есть, — сказал Алексей, побренчав чем-то металлическим. — Да, точно. Дай зажигалку.

Она вытянула руку вперед, и, когда отдавала ему «Зиппо», их пальцы на миг соприкоснулись.

Пальцы Алексея оказались горячими, и это ее удивило. Чудилось, что все в этом доме превратилось в лед, даже они сами, непрошеные гости, были выдолблены из него, словно в замке Снежной Королевы. Не хватало только разбросанных льдинок, из которых требовалось сложить слово «вечность».

Он чиркнул зажигалкой и поджег фитиль, отчего в кухоньке стало гораздо светлее. Ольга обессилено уселась на сундук и, ежась, принялась разглядывать помещение.

Кухонька была маленькой, как в большинстве деревенских изб, на три окна, в двух из которых почему-то царила непроглядная тьма, и только в одном, странно узком, словно рассеченном пополам, на фоне потемневшего неба виднелось снежно-белое кружево изморози. Тупо смотря в черные провалы, Ольга не сразу сообразила, что два окна закрыты ставнями, а в третьем они одну створку отворили сами. Слева, рядом с печью, притулилась старенькая, невероятно замызганная газовая плита, справа, у стола, древний холодильник. У печи стояла лавка и раздутая алюминиевая фляга с обледенелым боком, а позади, за шторкой, виднелся допотопный рукомойник. Помимо входной, в кухоньке была еще одна плотно запертая, разделенная на две половинки филенчатая дверь, выкрашенная темной краской. На полу лежали круглые домотканые половики, вроде бы в красных тонах, но разглядеть цвет мешал тусклый свет и, вероятно, грязь. На стене в большой раме висел целый набор фотографий и икона, но, чтобы рассмотреть ее, пришлось бы встать, а Ольга этого делать не хотела, да и не могла. Какая разница, икона ли это, и уж точно безразлично, кто там, на темных снимках, люди или призраки.

В кухоньке витал странный нежилой запах, кисловатый, затхлый и неприятный, смешанный с тухлятиной. С потолка, как и в сенях, свисала заснеженная паутина. Внутри было так же зябко, как на улице, даже казалось, что в этих стенах еще холоднее, точно стужа выморозила дом до основания. Ольге очень хотелось убраться отсюда ко всем чертям, и лишь инстинкт самосохранения придавливал ее к стылому сундуку.

Алексей все шарил по кухне, поднося свечу к буфету, выдвигая скрипучие ящики стола. Обнаружив скрытый темной тряпкой газовый баллон, он обрадовался, открыл конфорки и попытался зажечь их, но из баллона не послышалось привычного шипения.

— Пусто, блин, — раздраженно сказал Алексей, а потом, засунув голову в буфет, начал бренчать и двигать посуду.

— О, керосинка, — обрадовался он, выныривая наружу с длинной вытянутой колбой. — Интересно, осталось ли тут что?

В керосинке еще что-то булькало. Алексей аккуратно запалил фитиль и, дождавшись, когда он разгорится, снова аккуратно накрыл его колбой. Свет чадящей лампы был достаточно ярок, чтобы осветить кухню. Ольга зажмурилась на мгновение, а Алексей, пиная валявшийся под ногами хлам, деловито полез к печи.

— Сейчас затопим и сразу согреемся, — бодро сказал он. — Смотри, тут даже дров есть немного. Надо выйти, там наверняка поленница, а если нет, я забор разломаю…

— Леш…

— А?

— Леша, дверь.

Он непонимающе посмотрел на Ольгу, потом перевел взгляд на входную дверь, а затем на закрытую филенчатую, ведущую в горницу.

— Посмотреть, что там? — спросил он с легким раздражением. — Может, сперва печь затопим?

— Леш, дверь была забаррикадирована изнутри, — дрожащим голосом напомнила Ольга.

До него дошло спустя мгновение. Действительно, изнутри! А он, дурак, так обрадовался найденному убежищу, что не подумал об этом. Прихватив с пола суковатое, расколотое пополам полено, Алексей двинулся к дверям, потом вернулся обратно к печи, бросил полено и схватил кочергу, взвесил на руке и удовлетворенно хмыкнул, готовый к битве.

— Осторожнее, Леш, — прошелестела Ольга и даже сделала попытку встать, но тут же обессилено уселась обратно и сжалась, как перед прыжком. Алексей коротко кивнул, бесшумно скользнул к дверям, схватился за ручку и резко дернул, едва не сорвав их с петель.

В лицо ударили спертый воздух и тишина.

Выждав еще пару мгновений, Алексей прихватил со стола лампу и с опаской, держа кочергу перед собой, вошел в горницу, где было так же темно и холодно.

Обстановка в единственной комнатушке дома оказалась спартанской. В углу, у образов, стоял ветхий диван, рядом шифоньер с треснувшим зеркалом, заклеенным для надежности синей изолентой. У противоположной стены кровать, стол со старым, видимо, еще черно-белым телевизором, а в углу у дверей непонятная круглая и довольно большая хрень, вроде бочки, подпирающая потолок, отливающая черным лаком. Уставившись на непонятную конструкцию, Алексей не сразу сообразил, что это, догадавшись, только когда внизу, почти у пола, увидел железную заслонку. Это оказалась еще одна печь. Как же он забыл, что подобные в деревнях — дело привычное.

Ольга сухо закашляла, и Алексей торопливо вернулся на кухню.

— Никого нет, — коротко сказал он.

Ольга зябко повела плечами.

— Странно. А вышли они как?

— Не знаю и знать не хочу. Не до того. Надо печь затопить, иначе мы тут кони двинем.

— А ты умеешь?

— Печь топить? А кто, по-твоему, у Зуевых главный по мангалу? Забыла?

В домах Виктора, и в новом, и в старом, он и правда отвечал за шашлыки, умея разжечь все с одной спички, вовремя сгрести жар в сторону и не пропустить момент, когда мясо подрумянится до нужной кондиции. И сейчас ему казалось странным, что Ольга об этом не подумала.

— Забыла, — равнодушно призналась она. — К тому же там мангал, а тут — печь.

— Один хрен, по-моему, — отмахнулся Алексей, открыл большую полукруглую заслонку и стал долго разглядывать тьму внутри печи. — Я какой-никакой, а строитель, разберусь.

Разбирался он достаточно долго, шарил руками по стенкам и изрядно угваздался, все время чувствуя боковым зрением пристальный взгляд Ольги и заранее готовясь к отпору, если она скажет что-то ехидное. Но бывшая жена, вымотанная многочасовым походом, молчала и тряслась от холода. Сообразив, наконец, куда следует класть дрова, он сложил их аккуратной стопкой, оставив щели для воздуха, а потом стал озираться по сторонам, разыскивая топор или большой нож, чтобы наколоть лучины.

Топорик, старенький, с рассохшейся рукояткой и вихляющимся топорищем, почему-то стоял у дверей. Изрубив половинку полена в щепки, Алексей торопливо запихал их под дрова.

— Бумаги нет, — сказал он. — Ты нигде не видишь?

Даже не сделав попытки оглядеться по сторонам, она отрицательно помотала головой и снова затряслась, словно это усилие отняло у нее последнее тепло.

— Пойду там посмотрю, — произнес он, а потом, глядя на ее отрешенное лицо, торопливо добавил: — Ты бы двигалась тоже, не сидела, а?

— А что делать?

— Ну, пошарь в холодильнике, в шкафчике, там банки какие-то были. Я жрать хочу, как слон. Может, консервы какие есть или хотя бы варенье. Печь затопим, чай согреем. Да хоть просто кипятка попьем, и то счастье.

Подумав, что с утра, кроме несчастного «сникерса», у него маковой росинки во рту не было, Алексей ощутил жуткий голод. А еще он подумал о стоявшей в горнице кровати и едва не застонал: так хотелось прилечь, снять промокшие щегольские башмаки и вытянуть уставшие ноги.

— А вода?

— Снега наберем, большое дело…

Ольга неохотно поднялась и направилась к холодильнику. Алексей порадовался тому, что она двигается. Шаря по горнице в поисках бумаги, он то и дело поглядывал на Ольгу, которая неуклюже брала с полок банки, трясла их и рассматривала содержимое. С ее лица пропало отрешенное выражение, что уже было хорошо. Собственно, именно этого он и добивался.

На высоченном шифоньере, за ситцевой занавеской, по-простецки повешенной на гвоздики, обнаружились целые залежи старых газет и пара книг, свалившихся Алексею на голову, когда он, обрадованный находкой, потянул за слежавшийся край. Схватив газеты, он торопливо притащил их на кухню и, оттеснив Ольгу от печи, сунул под лучину скомканную бумагу и поднес к ней зажигалку. Затихшая за его спиной Ольга с замиранием сердца смотрела, как пламя сначала неохотно лизнуло краешек газетного листа, а потом накинулось на тонкие щепочки. Не в силах сдерживаться, Ольга шагнула вперед и протянула к огню руки.

— Получилось, да? — дрожащим голосом спросила она. — Получилось?

— Наверное. Надо заслонку опустить. Погоди… сейчас я…

Ольга неохотно убрала руки от огня и заплакала, а потом закашляла, согнувшись пополам. Алексей прикрыл заслонку, перевел дух и сделал шаг назад, только сейчас сообразив, что все это время сдерживал дыхание. Через несколько минут в печи заревело пламя. Ольга все тянула дрожащие руки к теплу, стараясь согреться, и видеть ее трясущиеся пальцы, синие даже в неверном свете керосинки, было невыносимо. Прихватив оставшиеся дрова, Алексей торопливо ушел в горницу, чтобы растопить печь и там.

Часа через два-три, ближе к полуночи, в насквозь промерзшем доме наконец потеплело настолько, что они перестали жаться друг к другу на узкой скамейке перед печью и даже слегка подразделись. А скинув верхнюю одежду, поняли, насколько въелся в кожу холод. Алексей первым снял свою дубленку, отметив, что извозил рукава и карманы сажей. Ольга, которая все никак не могла отойти от мороза, сухо кашляла и зябко обхватывала плечи руками, сбросила пальто позже и повесила его поближе к теплу, просушить. Круглая, обитая жестью печь в горнице слегка дымила, но это лишь потому, что Алексей позабыл открыть вьюшку. А русская печь на кухне, сытно накормленная поленьями, вдруг раскочегарилась, как паровоз. От этого непривычного жара обоих стало клонить в сон. Алексей даже начал бросать сиротские взгляды в сторону кровати, но уж больно отвратительным был вид старого матраца. Диван смотрелся еще хуже, да и не прогрелся как следует. Кроме того, прямо на обивке красовалось внушительное пятно непонятного происхождения, начисто отбивавшее желание ложиться туда. Да и от окна там немилосердно дуло в щели, залепленные облупившимся пластилином.

— Я во двор схожу, — нехотя сказал Алексей, с трудом отрывая зад от нагретой скамейки. — Дрова скоро кончатся.

— Угу, — сонно ответила Ольга.

— Ты не угукай, а сгоноши что-нибудь пожрать. Не может быть, чтобы тут не нашлось никаких запасов. Вон крупа какая-то в банках.

Ольга тоже поднялась, со стоном вцепившись в поясницу, как старуха, взяла с плиты кастрюлю и сунула Алексею.

— Чего?

— Снега набери, растопим. Господи, кто бы поверил, что я вот так, словно первобытная женщина, стану топить снег и готовить жратву в русской печи?

Она нервно рассмеялась. Посмотрев на нее с легким сомнением — а в уме ли вы, матушка? — Алексей снова нацепил дубленку, прихватил лампу и отправился во двор.

Дрова отыскались сразу, не пришлось даже далеко идти. Они, поколотые на чурбачки, были аккуратно сложены штабелями у самого крыльца. Выйдя во двор, Алексей отошел подальше от крыльца, где снег точно чистый. Набив им кастрюлю и тщательно утрамбовав, Алексей сперва отнес ее к крыльцу, а затем вернулся за расколотыми поленьями. Из щелей разломанного шифера сыпалась белая труха, а в заметенном дворе завывала вьюга. Подумав, Алексей бросил дрова и вышел наружу, к воротам, поглядеть: вдруг уже помощь подоспела, а они там ничего не знают. Однако вокруг не было ни души. Ольги на кухне не оказалось. Не успевший испугаться Алексей обнаружил в полу открытый лаз, в котором шевелилось что-то живое.

— Эй! — позвал он. — Ты там?

Подпол оказался довольно глубоким, с деревянной приставной лестницей, конец которой терялся в темноте.

— Где мне еще быть? — ворчливо ответила Ольга. — Посвети, тут темнотища, как у негра сам знаешь где…

— Приятно поговорить с человеком, который везде побывал, — съязвил Алексей, но Ольга или не услышала, или сделала вид. Сейчас, когда опасность замерзнуть миновала, к нему вновь вернулась прежняя уверенность. Опустив керосинку вниз на вытянутой руке, он смотрел, как Ольга копается в содержимом деревянных полок. Из подпола несло плесенью, сырым деревом и сладкой гнилью, которая появляется от пропавшей картошки.

— Есть что-нибудь?

— Тут огурцы и, кажется, грибы, а еще какие-то банки, вроде тушенка. О, погоди…

Ольга чем-то загремела, а потом до Алексея долетел ее удовлетворенный выдох, так хорошо знакомый по старым временам.

— Я мёд нашла. Он, правда, засахарился уже, но это не страшно.

— Мёд не засахаривается, — поучительно сказал Алексей.

— А что он делает?

— Кристаллизуется. Но в нашем случае это один хрен. Давай я спущусь, наверное. Ты же все не дотащишь…

— Я и не собираюсь все тащить. Может, это есть невозможно… Погоди, я буду тебе подавать. Только не урони мне банку на голову… О господи, какой раритет!

— Что там?

— Спирт, Леш. Спирт «Роял» и водка с подмигивающим Распутиным. Помнишь, мы такой спирт пили… дай бог памяти, в девяносто шестом. Помнишь, а? На автобусной остановке, из кукольных чашечек?

Голос ее звучал… нормально. И вела она себя нормально, опять же, как три года назад, до того, как все покатилось кувырком и рухнуло. Принимая от Ольги жестяной бидончик с медом, Алексей коснулся ее руки, на этот раз нарочно, и даже провел большим пальцем по запястью с привычной мимолетной нежностью.

На мгновение бывшая жена замерла, а потом сунула ему бидончик и спустилась вниз за остальными банками.

Тогда, в далеком девяносто шестом, они, изрядно назюзившись у кого-то из друзей, почти ночью шли домой пешком. Транспорт уже не ходил, на такси денег не осталось. Город переживал не лучшие времена. Работы не было, денег тоже, в квартирах царил собачий холод, электричество давали по два часа, ночью, и все бежали стирать, гладить и слушать новости. Очень важно было не проворонить это время, ведь никакого графика подачи электроэнергии не имелось.

Они совсем недавно поженились, часто буквально голодали, потому что зарабатывать было негде. Город наполнился угрюмыми людьми, выживающими кто как может. Народ охотно пил водку с подмигивающим Распутиным, бодяжный спирт «Роял», а дамам покупали «Амаретто» в квадратных бутылках. Это было роскошно — прийти на праздник с бутылкой «Амаретто» или «Сангрии». А квадратные бутылки потом охотно разбирали студенты художественных училищ, рисовали на них рябиновые гроздья, бело-синие узоры под гжель и пытались продавать. В каждой приличной семье где-нибудь в серванте непременно стояла такая бутылка, и это тоже считалось… ну не шикарным, конечно, но вполне в духе времени. Алексей, молодой строитель, подхалтуривал ремонтом квартир, однако дело шло плохо, а Ольга от безысходности солила сельдь, которую продавала на рынке. Выглядело это все просто ужасно. Пока Алексея не было дома, она шла и покупала пару брикетов несоленой сельди, а потом в ванной сдалбливала с рыбы лед, засыпала ее солью, специями и чем-то вонючим. Тогда их квартира насквозь провоняла рыбой, и однажды, в тот редкий вечер, когда дали электричество, Алексей застал молодую жену сидящей на крышке унитаза совершенно обессиленной.

— Знаешь, — равнодушно сказала Ольга, — если мы из этого дерьма выберемся, я селедки никогда больше в рот не возьму.

Они выбрались, и жена свое слово сдержала. Никогда с тех пор она не ела не только сельдь, но и вообще рыбу. Но тогда, в девяносто шестом, до исполнения этой клятвы оставалось еще целых три года. У друзей на стихийно организованной вечеринке селедки было предостаточно, как и самодельной водки из разведенного спирта «Роял». Ольга много времени провела в детской, играла с дочерью друзей в дочки-матери и, видимо, в процессе затолкала в свою сумочку пару кукольных стаканчиков.

Они уже тогда подумывали о ребенке, уговаривая друг друга потерпеть, мол, еще рано, надо на ноги встать, да и времена неспокойные. Однако Ольга надолго задерживалась у детских отделов в магазинах, охотно играла с чужими детьми, и в ее глазах в этот момент словно свечи загорались. В тот вечер, изрядно приняв на грудь, они шли домой в почти кромешной тьме, горланили песню из репертуара вечно плачущей Тани Булановой, а потом у автобусной остановки внезапно обнаружили, что сердобольная хозяйка сунула им остатки спирта. Бутылка была плохо завинчена, и содержимое частично пролилось в сумку. Найдя спирт, они так обрадовались, что решили тут же выпить еще, словно алкоголики со стажем.

— А у меня и тара есть! — похвасталась Ольга, вытащив из сумки кукольную посуду. Алексей разлил по чашечкам спирт, супруги чокнулись с громким пластмассовым стуком и выпили, после чего дружно допели припев. Обратную дорогу Ольга висла на нем, еле перебирая ногами, хотя он и сам едва стоял и все хохотал, радуясь, что по пути им не попался ни один милиционер. Хотя откуда тогда было взяться милиционерам в темном городе с разбитыми, как в сериале, фонарями? Только снег падал сверху рваными лоскутами.

Они возвращались домой. Счастливые, молодые, любящие, ничего не зная ни о том ужасе, что им предстоит пережить в дальнейшем, ни об острых, жалящих словах, которыми они будут швырять друг в друга, как ножами. Куда все это ушло?

Или не ушло?

Когда Ольга вылезла из подпола, то ничего не сказала, и Алексею сперва стало немного обидно, а потом он вдруг решил, что это добрый знак. Не закричала же и руки не отдернула, даже не бросила какую-нибудь язвительную фразу вроде: «А вы руки вымыли, кавалер?»

В жестянке, что Ольга вынула из шкафа, были остатки гречки пополам с мышиным дерьмом, и даже с голодухи они не решились ее есть, безжалостно задвинув обратно. Там же нашлись приборы: две вилки, погнутая ложка и нож с открывалкой и штопором. Подозрительно оглядев банки с тушенкой, Алексей выбросил одну, заметно вздутую, и слазил в погреб за другой, пока Ольга вылавливала из банки холодные крепкие грузди, с трудом пролезавшие сквозь горлышко, и складывала в железную миску с облупившейся эмалью. В кастрюльке закипала вода, а на полочке нашлась пачка индийского чая, со слоном, как положено, на вид этой пачке было лет сто.

— Я грибы есть не стану, — сказал Алексей, поставив перед Ольгой вскрытую банку с тушенкой, согретую в печи.

— Чего это?

— Ничего. Не хватало еще ботулизм получить в придачу.

— Ну, сыта сватья, коль гущу не пьет, — философски заметила Ольга, подцепила на вилку груздь и отправила в рот, с наслаждением захрустев им, словно крекером. — Какая вкуснота. Попробуй, Леш.

— Иди в пень, — беззлобно ответил он. — Сказал — не буду. Я вот, тушеночки…

— От нее еще быстрее ботулизм заработаешь. Неизвестно, сколько лет она там лежит.

— Да ла-а-адно… Это наша тушенка, еще советская, из стратегических запасов, не какая-то «мэйд ин чайна». Сто лет пролежит, и ни фига ей не сделается.

— Ну конечно, — саркастически хмыкнула она, но потом стряхнула с вилки недоеденный гриб обратно в миску и ткнула вилкой в его банку с тушенкой.

— Чего это ты? Тут же сплошной ботулизм.

— Помирать, так с музыкой, — пожала плечами Ольга. — Все равно без тебя я отсюда не выйду.

— Как это романтично, — фыркнул он и подвинул банку ближе к ней. Ковыряя плохо разогретое мясо, Ольга равнодушно жевала, поглядывая на стену, где в большой раме находился целый коллаж из старых снимков.

— Интересно, где эти люди? — сказала она. — Кем были? И почему ушли отсюда?

— Оль…

— Да?

Алексей выгреб из банки остатки тушенки, убрал пустую жестянку на пол, поставил следующую и, поковыряв сверху, вдруг храбро спросил:

— Скажи, почему мы разошлись?

Она вздрогнула, как будто он ее ударил, и посмотрела испуганно.

— Что?

— Ты все слышала. Раз уж у нас вечер вопросов, может, ответишь, почему мы разошлись?

Она помолчала, а потом сказала:

— Вода закипела. Давай чаю заварим, что ли?

— Я вижу, что закипела, — рассвирепел Алексей. — И чай заварю, и спирту налью. Ты только скажи: почему мы разошлись? Ну ладно, я медведь неотесанный, но ты-то могла проявить понимание?

— Понимание? — повторила она странным голосом, словно взвешивая это слово на руке, и ее тон взбесил Алексея еще больше.

— Оля! Ради бога! Ты ведь не одна ребенка потеряла! Почему ты не хочешь подумать за столько лет о том, что это и мой сын умер? Не только твой! И мне тоже было больно! Мне тоже было страшно! Думаешь, легко возвращаться домой и знать, что он уже не выбежит тебе навстречу?

Ольга не отвечала так долго, что Алексей потерял терпение. Пнув подкатившуюся под ноги банку из-под тушенки, он встал, отошел к печке и начал сыпать прямо в бурлящий кипяток заварку, глядя, как коричневые островки тонут, оставляя за собой буроватые разводы, окрашивая воду в темное.

— Я понимаю, Леш, — тихо сказала Ольга, и по голосу он понял, что бывшая жена плачет, но повернуться не смог, потому что плакал сам, беззвучно скривившись над пылающей плитой. — Я и тогда это понимала, когда ты не приходил ночевать, когда пил, а потом засиживался на работе допоздна. Но понять и принять — разные вещи. Слишком мне было плохо, чтобы жалеть кого-то еще.

— Ты считаешь, я виноват? — глухо простонал он.

Ольга покачала головой, и Алексей уловил это движение по тени от керосинки, мечущейся на стене, как летучая мышь.

— Не думаю. И никогда не думала. Ты правильно тогда сказал: так случилось. И ничего с этим не поделать.

— Почему тогда ты сказала…

— Потому что одного виноватого мне было мало, — просто призналась Ольга. — И давай не будем больше об этом сейчас? Поздно уже, я устала и хочу прилечь.

Чай, сдобренный твердым желтым медом, пили в молчании, стараясь не глядеть друг на друга, а потом Алексей открыл бутылку со спиртом, понюхал и, одобрительно крякнув, плеснул в кружки.

— Разбавить?

— Не надо, — слабо улыбнулась Ольга. — Хочу отрубиться. Завтра будет легче.

— Надеюсь, — вздохнул он и протянул ей свою кружку. — Ну, будем здравы, Ольга Анатольевна? А потом спать.

— Да, Алексей Петрович, — ответила Ольга и улыбнулась, хотя глаза все еще были на мокром месте.

Ложиться в горнице они не стали. Несмотря на протопленную печь, там сильно сквозило из окна. Подумав, Алексей забрался прямо на печь, старательно обнюхал валявшееся на ней старое, прожженное в двух местах одеяло, а потом велел Ольге тоже подниматься наверх.

— Выберемся отсюда, расскажешь своим подружкам, что спала на печи, как Илья Муромец, — пошутил он.

— Угу, — ответила Ольга и отвернулась к стене.

Алексей повздыхал и, еще немного покрутившись на месте, тоже повернулся к ней спиной.

За окном мела метель, а на горячих кирпичах, совсем рядом, лежали когда-то самые близкие друг другу люди.